– Ну, страшно – это ты зря, – пожала плечами Бина. – Ничего в нем особенного нету. Говорила же тебе – тяжелое детство. Мать у него дворничихой была, двор наш убирала. Мы на Большой Бронной в правительственном доме жили. Может, видела, когда гуляла, – кирпичный такой, с оградой, весь в мемориальных досках видных партийцев? Ну вот, это наш. А у нее по соседству комната была, в служебной коммуналке. Нам-то, детям, все равно было, у кого родители дворники, у кого академики – все вместе собак гоняли. А вот Ромочке и тогда было не все равно. Мать его заставляла ей помогать – тележку за ней по участку возить, с большим таким баком, в который она мусор собирала. Я до сих пор помню, какое у него лицо было, когда я из музыкальной школы шла, а навстречу он, с мусорным баком заплеванным… Вот тебе и комплекс, вот тебе и нефть, и доцентша в прислугах. Он, помню, когда только-только приподнялся, ночью однажды ко мне заявился. Вот сюда, в этот дом. Пьяный в зюзю. Я, говорит, Бинка, подводную лодку себе купил. Пойдешь, говорит, за меня замуж? Я от хохота чуть не уписалась. Что, говорю, ты себе купил?! Нет, Роман Алексеич, я только за того пойду, кто космическую ракету купит. Подводной лодки мне мало, без ракеты я мужика в упор не вижу. Так что пусть пыжится, не обращай внимания, – заключила Бина. – У вас же там, на Востоке, все они пыжатся, неужели не привыкла? У меня партнер был, грузин, – жалко было смотреть: икру черную в ресторане мисками заказывал. Мы с ним потом по бизнесу разошлись, так я ему ведро икры подарила на прощанье. Не удержалась, доставила себе такое удовольствие.
– Странно все-таки… – задумчиво произнесла Лола.
– Что странно?
– Что он из простой семьи. Я, конечно, ничего в этом не понимаю – как в олигархи выходят, что для этого надо. Но он какой-то… непростой.
– Просто он московский, – улыбнулась Бина. – Простой московский парень. У нас ведь простые парни совсем другие, чем в Урюпинске. Или даже чем в… ну, не знаю – в Новосибирске. Конечно, если по жизни не вялые. Мозги иначе устроены, а главное, реакция другая. Резче, точнее. Они от роду такие, даже если без образования. А Кобольд к тому же «керосинку» закончил. Институт нефти и газа, – пояснила она, встретив недоуменный Лолин взгляд. – Вот поживешь в Москве еще годик-другой, приглядишься – поймешь, о чем я.
– Я вообще-то и так понимаю, – сказала Лола. – У папы моего тоже реакция мгновенная была, как ни странно.
– Почему странно? Он же у тебя вроде бы в Москве вырос?
– Да. Но он, знаешь, такой был… С Кобольдом ничего общего. Я до сих пор помню, как к нам соседка зашла с дочкой. Тетя Лютфи. Мне тогда лет пять было, а ее девчонке годик. И она ей кольцо свое дала, чтоб та игралась и болтать не мешала. А девчонка это кольцо, конечно, в рот засунула. И все, задыхается – синяя стала, хрипит. Мама у меня не робкая была…
– Да уж по тебе видно, – ввернула Бина.
– … но и она растерялась. Они с тетей Лютфи девчонку друг у друга из рук вырывают и кричат, я вокруг них бегаю и тоже кричу… А папа как раз с работы пришел. И, знаешь, он же ничего не знал – что случилось, почему крик. А все равно, прямо с порога к ним, меня оттолкнул, девчонку у них из рук выхватил, сразу руку ей в рот засунул, чуть губы не разорвал, и кольцо это из горла у нее пальцем вытащил.
– Ну вот видишь. Может, дожил бы твой папа, тоже олигархом стал бы.
– Не стал бы, – улыбнулась Лола. И тут же лицо ее помрачнело. – Не знаю, как я с ним теперь. Может, это правда оттого, что во мне какая-то генетическая память по маминой линии работала, но раньше меня все его… ну, пусть комплексы как-то не задевали. Даже интересно было: какой он сегодня со мной будет? В постели и вообще. А теперь…
