И тут она наконец прильнула к нему, обхватила за шею и стала его целовать – горячо, исступленно, не в губы, а куда-то под горло, в пуговицы рубашки. Он сам нашел губами ее губы и сам раздел ее – после первого порыва она вдруг как-то обмякла, стала неподвижна, но подчинялась каждому его движению и позволяла делать с собою все, что он хотел. На этот раз она совсем ему не помогала, и сначала ему даже казалось, что он ей совершенно безразличен. Но с каждым его движением это безразличие спадало с нее, как тягостная оболочка, и через несколько минут Василий уже чувствовал, что ее желание становится таким же сильным, как его, что уже непонятно, кто кому отвечает, а просто их тела, переплетенные на узком, застеленном рваной курпачой топчане, становятся одним телом, и это их общее тело никогда уже не будет существовать в виде двух раздельных, разделенных.
Конечно, ему не хотелось звать со двора девочку и садиться за стол – там белел колотый сахар, и горкой лежали лепешки, и была другая какая-то еда, – а хотелось еще хоть раз повторить это невозможное, неизбывное, долгожданное счастье полного с нею слияния, а лучше бы повторять его бесконечно!
К тому же он знал, он чувствовал, что во второй раз это и не будет повторением, что все будет совсем по-новому и опять как в первый раз. Он знал это у себя внутри, знал как-то не умом – и не ошибся, когда это произошло наяву и снова. На этот раз Елена с самого начала так сильно, так откровенно хотела его, так не скрывала своего желания, что теперь уже сам он подчинялся каждому ее движению, и были мгновения, в которые он вообще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, да это было в те мгновения и не нужно, потому что она все делала с ним сама: целовала его в губы до сладкой боли, потом зубами прихватывала подбородок, потом касалась губами груди, живота, вела по нему языком, все ниже, все горячее, а потом дышала уже совсем внизу, и все, что с ним при этом происходило, – происходило уже за тем пределом, где он еще мог хоть что-то осознавать… И если бы это не кончалось никогда!
Но кончилось и это, и снова они лежали рядом, снова он прижимал ее голову к своему плечу, а она терлась о его плечо то носом, то щекой.
– Васенька, я схожу за ней все-таки, а? – сказала Елена. – Девочка не виновата же, что мы с тобой друг от друга оторваться не можем.
– Ну да. – Он смущенно взглянул в ее сияющие, расчерченные прямыми лучами глаза. – Сходи, конечно. Я сейчас оденусь.
Одеваясь, он смотрел в окно: ему хотелось видеть ее каждую минуту, хотя бы издалека, если уж невозможно каждую минуту видеть ее рядом. Елена спустилась во двор по открытой деревянной лестнице. Комната ее знакомой находилась на втором этаже, а весь этот дом, которым двор был окружен с трех сторон, напоминал улей, так много в нем жило людей, в основном эвакуированных.
Девочка сидела на корточках под раскидистым тутовым деревом. Увидев Елену, она вскочила и, сперва отрицательно помотав головой, потом все-таки пошла за ней. Войдя в комнату, она остановилась у двери, не решаясь пройти дальше. Василий только теперь разглядел ее. Не то чтобы она была красавицей – слишком уж настороженным и даже почему-то суровым было ее лицо, – но все-таки внешность у нее была из тех, которые обращают на себя внимание. Главным образом из-за выразительных черных глаз – больших и длинных, как неочищенный миндаль. Только глаза и виднелись из-под пестрого платка, в который она была замотана, да поверх мужского ватного халата спускались ниже колен две толстых косы.
– Надо поужинать, Манзура, – сказала Елена. – И Василия Константиновича не бойся, пожалуйста. Как ей тебя называть? – засмеялась она, обернувшись к Василию. – По имени она постесняется, а отчества не выговорит. Она по-русски пять с половиной слов пока что знает. Но вообще-то девочка очень сообразительная.
– А тебя она как называет?
– Люша-апа. Старшая сестра, значит.
– Ну, меня пусть тогда Василий-ака называет. Не ата же ей меня звать!
«Ака» означало старший брат, а «ата» – отец. Эти обиходные слова Василий знал, да он и вообще уже понимал немного по-таджикски, а Елена и вовсе говорила без затруднений: наверное, научилась у отца.
Манзура присела к столу – видно было, что ей непривычно сидеть на стуле, – и взяла с тарелки немного изюма.
– Мясо, мясо ешь, – сказала Елена. – И лепешку маслом намазывай.
Мяса – вяленой баранины – девочка проглотила крошечный кусочек, а сливочное масло намазала на лепешку таким слоем, что показалось, будто лепешка просто чуть-чуть мокрая.
