– Ну что с ней делать? – вздохнула Елена. – Запугана, забита, смотреть невозможно. Боится, если будет много есть, я ее выгоню. Отец же выгнал, не говоря уж про мужа – тот вообще калым обратно потребовал. Муж ее до свадьбы изнасиловал, – объяснила она. – Ей тогда двенадцать лет было. И жениться не собирался: у них, если до свадьбы порчена, неважно кем, то уже не женятся, – зло усмехнулась она. – Но отец ее умный оказался. Его сын, Манзуры старший брат, на сестре того, который изнасиловал, женат. Отец и сказал: раз он на твоей сестре не женится, ты свою жену – его, значит, сестру – из дому выгоняй вместе с ребенком.
– Как это? – не понял Василий. – А сестра, то есть жена, при чем?
– Да вот так. Жена ни при чем, но выгнал ее супруг за милую душу, в чем была. С грудным ребенком, как папаша велел. Никто, между прочим, и не удивился. Родственники посовещались и решили, что выгоднее того мерзавца на Манзуре женить, чем его выгнанную сестру с ребенком кормить. Такая вот семейная идиллия. Ну а уж когда она в больницу попала!.. – Елена махнула рукой. – Родить не смогла, на животе шрам, доктор ее голую видел, когда резал… Хорошо, что только в дом не пустили, могли и убить.
Пока Елена рассказывала все это оторопевшему Василию, девочка встала и, подойдя к ней поближе, что-то проговорила.
– Не выдумывай, Манзура, – сказала Елена. – Куда это ты пойдешь на ночь глядя?
Но та отрицательно покачала головой, еще что-то быстро пробормотала по-таджикски и выскочила из комнаты.
– Куда она? – спросил Василий.
– Сказала, у соседей переночует, – пожала плечами Елена. – Она с их дочками в лянгу играла, пока нас ждала, и те ее позвали ночевать.
Кажется, Манзура в самом деле играла в лянгу – подбрасывала ногой обрывок бараньей шкуры – вместе с другими девочками, пока ждала во дворе; теперь Василий вспомнил, что мельком видел это в окно. Или просто ему хотелось так думать? При мысли о том, что они с Еленой могут так и не остаться до утра вдвоем, его охватывало отчаяние. И ему совсем не хотелось переживать о девочке с длинными суровыми глазами.
– Машина утром будет, – сказала Елена, глядя в окно на убегающую Манзуру. И, не оборачиваясь, добавила почти неслышно: – Иди ко мне, родной мой…
– Но почему, Лена, почему? – Василий слышал свой голос словно со стороны и чувствовал отвращение от того, как жалко, как беспомощно звучит его голос. – Ты же сама говорила, что это дикость средневековая – ну, про Манзуру, – и сама же… Зачем тебе к нему возвращаться, кто он тебе? Как будто он за тебя калым заплатил! – Эти, совсем уж глупые, слова вырвались у него с особенным отчаянием.
– Калым? – усмехнулась Елена. – Можно считать, что так. Васенька, не будем об этом говорить, а? Одна ночь у нас с тобой, и ведь светает уже…
– Да почему же одна? – выдохнул он, притягивая ее к себе. Не сопротивляясь, Елена сразу же подалась к нему, уткнулась лбом ему под горло и поцеловала в грудь, в твердую ее середину. – Лена, мне жить не хочется, как подумаю, что ты… Я завтра комнату сниму, то есть сегодня уже, а потом, может, мне от работы дадут. Или сразу на фронт отпустят! – Он сам не заметил, как вырвалось то, что гвоздем сидело у него в голове постоянно. – И мы тогда с тобой вместе можем уйти, ты же врач, помнишь, тоже хотела?.. Что ты? – спросил он, заметив улыбку, мелькнувшую в ее глазах.
– Ничего, просто… Чище тебя я не знаю человека. – Она провела пальцами по его лбу, легко коснулась ресниц. – Другой бы Париж и бриллианты обещал, а ты – на фронт.
– Но я же не могу – Париж… – растерянно пробормотал Василий.
– А мне и не надо. Париж! Да я, если бы с тобой, в погребе без света готова всю жизнь просидеть, у тебя вон огонечки золотые в глазах так и сияют, всю ты мне душу растревожил!
– Никуда я тебя не отпущу, – сказал он. – Как хочешь, Лена, – никуда. Медикаменты Манзура отвезет, а ты…
– Чистый, чистый мальчик… И недолюбленный, – тихо проговорила она. – Вася, я не хотела с тобой об этом, но, видно, не получится умолчать. Я ведь хуже прокаженной, неужели не понимаешь?
– Не понимаю. Ты преувеличиваешь, Лена. Все преувеличивают, – сердито добавил он, вспомнив Сыдорука.
