Правда, космонавт, кажется, ничуть не обиделся. Он посмотрел на Лолу с интересом, и интерес в его глазах отличался от того интереса, к которому она привыкла, встречаясь взглядом с посторонними мужчинами – да вот хоть и с Игорем, кстати. В черных глазах Ивана не было ни праздного любопытства, ни желания потрогать и попробовать новую красивую женщину, ни подчеркнутой, как у Бориса, проницательности. Что это за интерес, Лола не поняла, но ей и не хотелось в этом разбираться. Она лишь мельком отметила, что космонавт почему-то кажется смуглым, хотя на самом деле лицо у него обычное, как у всех; сама она загорела гораздо сильнее. А почему так кажется, Лола понять не успела.
Гостей пригласили к столу, накрытому в зале, и Борис как-то незаметно усадил ее рядом с собой. Она тут же вспомнила слова Кобольда: «Надо будет – ляжешь», – и настроение у нее испортилось окончательно. Вдобавок еще и Сеня уселся рядом с хозяином прямо напротив Лолы, сверля ее таким взглядом, словно у нее в лифчике была спрятана бомба. Хорошо, хоть стол был широкий, поэтому взгляд охранника не упирался ей в лоб. А Кобольд и вовсе не смотрел в ее сторону, беседуя с разговорчивым усатым Игорем.
«Да что это я? – рассердилась на себя Лола. – Какая мне разница, кто где сидит, кто на меня как смотрит? Пропади они пропадом все!»
Покачивалась где-то на поверхности чистой воды яхта, обступали ее причудливые берега фиорда, а она сидела тут среди чужих людей и не чувствовала в своей жизни даже того маленького, чуть теплящегося смысла, который едва ли не впервые после детства почувствовала, когда входили на закате в Неаполитанский залив и на рассвете – в Бококоторскую бухту.
– Попробуйте пршут, – услышала Лола и вздрогнула: так некстати ворвался в ее мысли голос Бориса.
Впрочем, и мысли были не такие, о которых стоило бы сожалеть.
– Пршут – это что, вино? – спросила она.
– Это копченый окорок. В горах в каждой деревне есть сушарня, коптильня то есть, в которой его делают. А вино к нему подходит «Вранац про корде». Вот это, красное.
Он налил вина в Лолин бокал; алое пятно переливчато легло на скатерть.
– «Про корде»? – переспросила она. – Сердечное вино?
– Да, кажется, латинский корень именно такой, – кивнул он. – Хорошее вино. Хотя самое лучшее, чтобы вы знали, домашнее, молодое. Называется «црмничко вино». Его тоже в горах делают и закусывают свежим инжиром. Если вы приедете в октябре одна, я вас отвезу, попробуете.
Последнюю фразу он добавил с такой невозмутимостью, как будто не было бы ничего удивительного, если бы Лола специально приехала в октябре, чтобы путешествовать с ним по горам и пить молодое вино.
– Странно, что вы сказали хотя бы «если», а не «когда», – усмехнулась она.
– Я похож на хама? – Борис приподнял бровь.
Этот эффектный жест недоумения был так же отточен, как все его жесты и слова.
– Не похожи, – согласилась Лола. – Да, я забыла, ведь вы отсюда родом, кажется?
– Не вижу связи между хамством и моим происхождением, – заметил он.
– Я не то имела в виду, – смутилась она. – Конечно, никакой связи. Я просто догадалась, что вы приглашаете меня попробовать црмничко вино потому, что хотите показать здешние достопримечательности.
– Совсем не потому, – возразил Борис. – Если я не хам, это еще не значит, что я экскурсовод. А вы сами, кстати, откуда родом?
– Из Таджикистана.
– Да? – Лоле показалось, что в его голосе мелькнул какой-то особенный интерес. – Так Кобольд, значит, в Душанбе с вами познакомился? Когда интересовался комбинатом?
– Понятия не имею, чем он интересовался, – пожала плечами она. – Мы познакомились в Москве.
– Занимательно… – пробормотал Борис. – Ладно, оставим это пока. Вы на горячее что предпочитаете, мясо или рыбу?
– Все равно.
Она заметила, что он постарался перевести разговор на другую тему. И что сделал это на редкость неуклюже, тоже заметила: предпочитает она мясо или рыбу – это могло интересовать скорее официанта, чем его.
– Здесь хорошая рыба – дорада, бранцин, зубатец. Ловят в реке Бояне, но туда она заходит из моря. Правда, и мясо неплохое – молодой ягненок.
Теперь Лола совершенно отчетливо почувствовала, что вся эта кулинарно-этнографическая беседа – нарочитая, какая-то… отвлекающая. От чего ее пытаются отвлечь, зачем, она не поняла, но почему-то ощутила тревогу. И тревога эта была тем определеннее, чем меньше поводов давал для нее выдержанный тон Бориса.
И когда она почувствовала, что его колено прикоснулось под столом к ее колену, то не возмутилась и даже не удивилась. А только поняла, что этот жест, в котором вообще-то нет ничего странного – почему бы уверенному в себе мужчине и не позаигрывать с красивой женщиной, пусть и чужой? – является частью тревоги: в нем тоже чувствовалось что-то нарочитое. Она не привлекала Бориса как женщина, она ясно это чувствовала, и его умелое прикосновение не могло ее обмануть.
Она не стала даже отодвигаться от него – просто холодно следила всем телом, чем кончится этот обман.
