Дождаться какого-нибудь внятного результата ей, правда, не удалось: первая часть ужина закончилась, и все встали из-за стола. Музыканты, сидящие на веранде, заиграли громче, словно призывая к танцам. Гости, разгоряченные «сердечным вином» и всеми видами домашней фруктовой водки, тоже вышли на веранду. Сумерки сгустились мгновенно, как это всегда бывает в горах и у моря; на широких каменных перилах уже было зажжено множество свечей. Свечные огоньки даже не трепетали в неподвижном августовском воздухе.
Между подсвечниками были расставлены маленькие вазы с букетами незнакомых цветов. Лола поискала глазами Бориса: ей хотелось узнать, что это за цветы.
Он подошел к ней сразу же, как только она нашла его взглядом, хотя для этого ему пришлось прервать разговор, который он вел с одним из космонавтов, Толей. Правда, в ходе застольной беседы Лола поняла, что космонавтом, собственно, является только Иван, а остальные сопровождают его: Толя в качестве врача, Игорь – как руководитель программы его послеполетного восстановления. И в той поспешности, с какой Борис оставил гостей, которых сам же пригласил на этот ужин, Лола тоже почувствовала какую-то ей непонятную, но отчетливую тревогу.
– Какие цветы? – переспросил Борис. – А!.. Это камелии.
– Камелии! – ахнула она.
– Впервые слышу в вашем голосе интерес, – заметил Борис. – Почему?
– Просто… Просто название красивое, – уже спокойным тоном объяснила Лола. – Я в детстве читала «Даму с камелиями» и представляла, что цветы должны быть какие-то необыкновенные.
– Они здесь на всех скалах растут, как сорняки, – пожал плечами Борис. – А я и не думал, что вы такая романтичная особа!
– По-моему, в романтичности меня так же трудно заподозрить, как в любви, – не глядя на него, усмехнулась Лола. – Вы же сами, помнится, это отмечали.
Она не смотрела на него, потому что разглядывала камелии. В трепете свечного пламени они казались густо-фиолетовыми, и Лола пыталась понять, какого они на самом деле цвета, эти небывалые, похожие на мотыльков цветы, которые росли здесь, оказывается, как сорняки.
– Вот проснетесь завтра, а под вашим окном будут стоять вазы с тысячами камелий, – сказал Борис. – Неужели и тогда романтизм не взыграет?
– Миллион алых роз? – пожала плечами Лола. – Я, знаете, даже в детстве удивлялась, когда эта песня только появилась: что уж во всем этом такого впечатляющего? Обычная пошлость и показуха. А вы о ней еще и заранее предупреждаете, – добавила она.
– Я впервые встречаю такую женщину… – протянул Борис; уязвленность все же чувствовалась в его голосе. – По-моему, для Романа Алексеевича явный перебор.
– Ничего, он не обижается.
– Еще бы он обижался! Я имею в виду, такая женщина ему разве что по карману, но не… Не по масштабу.
– А по масштабу, разумеется, вам.
– Разумеется. И я со всей ответственностью заявляю: как только вы осознаете эту очевидность, я готов…
– Контракт будем подписывать? – перебила его Лола. – Или так, в устной форме решим?
– В любой форме. Я готов даже украсть вас прямо с балкона, но вам, как я понял, такие формы не нравятся.
– Мне никакие формы не нравятся.
Лола вдруг почувствовала, что ее охватывает скука.
«Страшная скука, Лолка», – вспомнила она.
И темные, как пропасти, Бинины глаза тоже вспомнила, и мороз снова, как тогда, прошел у нее по коже, хотя вечер был теплый, южный, и в воздухе нежно пахло цветами – наверное, вот этими, камелиями.
– Тогда давайте хотя бы потанцуем, – предложил Борис. – Музыка располагает.
– Но никто ведь не танцует, – сказала Лола, обводя взглядом веранду.
Никто действительно не танцевал, зато все усиленно выпивали. Даже Роман выглядел на удивление возбужденным: алые пятна горели у него на щеках, глаза блестели не обычным перламутровым непроницаемым блеском, а как-то лихорадочно. Не пьян был разве что Сеня; он смотрел на Лолу не отрываясь.
– А это потому, что вы здесь единственная женщина, – объяснил Борис. – И танцевать с вами будет самый удачливый.
И, прежде чем Лола успела что-нибудь на это ответить, он обнял ее за талию и закачался вместе с нею в такт музыке.
«Не вырываться же, – подумала она. – Ну, пусть считает себя самым удачливым».
Борис придерживал ее за талию уверенно, грудь у него была широкая, как стена, но… Но то чувство, которое у Лолы связалось с ним сразу, оставалось неизменным и сейчас, когда он сжимал ее в объятиях, – она чувствовала, что безразлична ему. В нем не было даже той единственной страсти, которая была по отношению к ней в Романе и которая была для нее единственно привлекательной в нем: жадного желания обладать ею. Когда Роман хотел ее, то хотел так, что у него сводило скулы; она это чувствовала. В этом все-таки было что-то живое, не поддающееся контролю разума. А в том, как Борис вел ее в танце, был только разум.
Но зачем, с какой неведомой целью она нужна была его разуму?
– Подумайте, Лола, – чуть наклонив голову, негромко сказал Борис ей на ухо. – Я действительно могу увезти вас прямо сейчас. Я понимаю, у вас с Кобольдом дела. Но со мной те же самые дела можно вести ничуть не хуже. Даже лучше. Вы не ошибетесь, уверяю вас.
