2 Быть правителем и держать в своей власти человека вовсе не значит якшаться с подонками и нападать на первого встречного. Этого не делают даже худшие из зверей. Даже волки, коварнее и злее которых нет животных. А ты, как мне кажется, превзошёл даже их в свирепости. Им достаточно быть только злыми, а ты, мало того, берёшь в наёмники худших из людей и ещё предоставляешь им возможность творить зло и сам соперничаешь с ними в злодеяниях и даже стараешься их превзойти.
3 Задумайся над всем этим, дорогой, и поскорее приходи в себя. В какой земле ты находишься? Что для тебя значат все эти приготовления и зачем тебе вся эта спешка? Ты, конечно, не думаешь, что такие поступки делают тебя лучше других. А если ты не лучше их и не стараешься стать лучше, то, как полагаешь, что тебя ждёт, кроме несчастий, страхов и больших опасностей? Впрочем, я не знаю, можно ли быть ещё более несчастным, чем ты теперь, ибо какой несправедливый человек не несчастен? Какой злодей и насильник не страдает и имеет хоть какую-нибудь отраду в жизни? И такая жизнь в твоих глазах чего-нибудь стоит? И ради неё тебе не жаль подвергать себя смертельной опасности?
4 Как ты не замечаешь, что окружающие тебя люди вероломно замышляют против тебя заговоры, в то время как большинство совершают преступления? Пока ты таков, как есть, ты не в состоянии показать, как нужно обращаться с честным человеком. Ты близок к тем, от которых ты первым претерпел много зла, и сейчас от них ничего хорошего не видишь; тебе не помогут и стены, потому что пороки их легко перепрыгивают и через них проникают. Подумай и над тем, как творят своё чёрное дело болезни. Лихорадку даже стены не удержат, а насморк — целое наёмное войско. Поэтому ни один тиран не хочет оказаться в затруднительном положении. Не ради ли охраны здоровья ты выставил гарнизоны или заслон против невежества? Чтобы они получше его охраняли, а ты находился бы среди множества бед и опасностей?
5 Может быть, ты думаешь, что несчастья у людей проистекают по какой-либо другой причине, кроме той, что они не знают, что им следует делать? Вот почему, мне кажется, и ты принадлежишь к числу тиранов: у них не больше ума, чем у детей. Одумайся, милейший! И если хочешь быть хорошим человеком, заботься, чтобы выполнить хоть частицу своего долга. А этого ты никогда не сможешь сделать без наставлений. Хочешь, я пришлю к тебе кого-нибудь из афинских судей? Ведь они ежедневно только тем и занимаются, что исправляют преступников, а о себе думают как о великих людях, способных заставить остальных не причинять никому зла. Я не могу в заключение написать тебе: «Будь здоров!» или «Радуйся!», пока ты таков, как есть, и живешь в окружении себе подобных.
Я не думаю, что каждый способен быть добродетельным в согласии с нашим учением, ибо у многих характер для этого неподходящий. Ведь и сын Мелета[245], назвав Зевса отцом богов и людей, не возвеличил его, а унизил, ибо трудно поверить, что те, от кого родители отказываются из-за их порочности, являются детьми Зевса. Только собака-киник сможет преуспеть в делах добродетели.
Рука моя ещё до твоего прибытия успела пропеть гименей, ибо она сумела найти более лёгкий способ для удовлетворения любовного желания, чем насытить желудок. Как ты знаешь, кинизм — это исследование природы. Если некоторые бранят наше учение, то я, хваля его, достоин большего доверия.
Вы правильно поступили, переименовав свой город и назвав его вместо Маронеи Гиппархией. Лучше ему называться по имени Гиппархии, которая хоть и женщина, но философ, чем по имени Марона, виноторговца, хоть он и был мужчиной[246].
Не только хлеб, вода, соломенная подстилка и старый плащ учат благоразумию и терпеливости, но, если можно так выразиться, и пастушеская рука. О, если бы раньше я знал, какой она отличный волопас! Позаботься о ней во всех своих предприятиях: она очень нужна при нашем образе жизни. Разнузданным отношениям с женщинами, которые требуют так много праздного времени, скажи «прощай». [...] Не обращай внимания, если кто-нибудь из-за такого образа жизни назовёт тебя собакой или ещё как-нибудь похлеще.
Не стыдишься ли ты своих угроз, направленных против меня в посланном тобой письме? Ты угрожаешь только потому, что я не соглашаюсь предстать перед тобой хуже Эрифилы и продаться с позором за золото[247]. Ведь ты этого просишь и не перестаёшь преследовать, грозя убить меня, как жука, и не знаешь, что, сделав так, поплатишься. Есть некто, кто обо мне заботится и потребует полной мерой ответа с исполнителей этих бесчестных преступлений: живых он просто накажет, а мёртвых — вдвойне. Я написал тебе об этом, не потому что испугался твоих угроз. Я просто не хочу, чтобы из-за меня ты совершил преступление.
