Недаром титаны Серебряного века, ориентированные на дворянскую культуру, с вниманием и сочувствием относились к народничеству – вплоть до самых радикальных его проявлений. Известно, что Ахматова гордилась семейной связью с «Народной волей». Мандельштам писал: «Восьмидесятые годы – колыбель Блока, и недаром в конце пути, уже зрелым поэтом, в поэме “Возмездие” он вернулся к своим жизненным истокам – к восьмидесятым годам <…>. У Блока была историческая любовь, историческая объективность к домашнему периоду русской истории, который прошел под знаком интеллигенции и народничества. <…>. Кажется, будто высокий математический лоб Софьи Перовской в блистательном свете блоковского познания русской действительности веет уже мраморным холодком настоящего бессмертия»[488].
Об этом сложном единстве писал Гефтер в предисловии к готовящемуся, но несостоявшемуся изданию: «Составители видят свою задачу, чтобы без всякого насилия над материалом представить отдельные составляющие революционного действия не врозь, а синхронно, помогая тем самым читателю увидеть сугубо непростую родословную народнического террора и изначально скрытый в нем тупик движения в целом».
Таким образом, издание при демонстрации очевидной высоты помыслов членов Исполнительного комитета и их соратников отнюдь не является апологетикой террора, но убедительной демонстрацией тупиковости этой модели воздействия на несовершенную реальность. И теперь, имея это в виду, стоит вернуться к побудительным мотивам, которые подвигли Михаила Яковлевича на столь грандиозный труд.
Надо помнить, что многие выдающиеся события в сфере исторического просвещения при включении их в событийно-смысловой контекст оказываются реакцией на кризисы и потрясения в жизни народов и государств и создавались на рубеже эпох, начиная с античности.
История Геродота подводила итог эпохе греко-персидских войн, а история Рима Тита Ливия – эпохе гражданских войн, завершившихся принципатом Октавиана Августа. Классическим примером можно считать 6-томную «Историю общественного строя древней Франции» Фюстель де Куланжа. Признанный исследователь античности, он резко сменил поле исследования сразу после катастрофического разгрома Франции в войне с Пруссией в 1870–1871 гг. Это был идеологический ответ на торжество грубой силы. Русский историк И. М. Гревс в предисловии к одному из томов этого труда писал: «Фюстель де Куланж умер с надеждою, что ему удалось победоносно доказать произвольность, ошибочность и бесправие монополизирования меровингской и каролингской Галлии в собственность германской истории»[489]. Блестящий историк Марк Блок, офицер французской армии во Второй мировой войне, участник Сопротивления, погибший в гестапо, успел отреагировать на поражение своей страны глубокой «Апологией истории».
Подобные закономерности существуют и русской историографии XVIII – XIX вв.
Органичная связь историографических свершений и ключевых моментов исторического процесса – очевидна. «Антология народничества», какой увидел ее Михаил Яковлевич, не стала исключением. Речь не о масштабах, но о сути мотивации.
При несомненном пристальном внимании к такому сложно объяснимому явлению, как европейский терроризм 1970-х гг., Гефтер не менее внимательно рассматривал политический опыт 1 960-х гг. в СССР. К моменту начала работы над «Антологией» за спиной ее создателя четко определился «перегиб эпохи», и по одну его сторону – свержение Хрущева, политические процессы шестидесятых: «дело Бродского» в 1963–1964 гг., «дело Синявского – Даниэля» в 1965–1966 гг., «дело Гинзбурга – Галанскова» в 1968 г., разгром движения «подписантов», завершившийся в 1968 г., и, разумеется, похоронный колокол по надеждам оттепели – советские танки в Праге в августе 1968 г., а по другую – брежневская «стабильность» с тенденцией к реабилитации Сталина.
Вне зависимости от субъективных намерений создание «Антологии» объективно было реакцией на стремление окончательно заморозить общественную и тем более политическую жизнь со всеми очевидными для трезвого и проницательного историка отложенными последствиями. И есть все основания считать, что в данном случае субъективный и объективный факторы совпадали.
1970-е гг. не совсем точно называют «эпохой застоя». При внешнем торжестве ложной стабильности эти годы были периодом накопления общественной энергии. Эта энергия, пройдя сквозь угольный фильтр затаенных семидесятых, очистилась от иллюзий оттепели – «социализма с человеческим лицом» и т. д., – приобрела новое качество. Подавленное мирное общественное движение шестидесятых радикализировалось в восьмидесятых и, перехлестнув разрешенный властью уровень, разрушило систему.
«Антология», не страдающая грехом упрощения, тем не менее являет нам модель схожей ситуации, когда неумение и нежелание власти понять фундаментальные стремления общества провоцирует трагическое развитие событий.
Изучая подобные ситуации, историки задумывались над их обобщающим смыслом.
