В начале «Антологии» Гефтер с незаурядным чутьем публикует удивительный текст – письмо Белинского к В. П. Боткину от 8 сентября 1841 г., в котором его автор демонстрирует тот тип сознания, который через четверть века стал культивироваться людьми шестидесятых-семидесятых годов – от Каракозова до Желябова и Перовской – при всем их индивидуальном различии. В этом письме Белинский восторженно вычертил путь от высокой любви к человечеству до безграничного насилия как необходимого и неизбежного средства реализации этой любви.
Белинский писал: «Знаю, что средние века – великая эпоха, понимаю святость, поэзию, грандиозность религиозности средних веков, но мне приятнее XVIII век – эпоха падения религии <…>. В XVIII веке – рубили на гильотине головы аристократам, попам и другим врагам бога, разума и человечности. И настанет время – я горячо верю этому, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник как милости и спасения будет молить себе казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть, когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувство, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви <…>. Не будет богатых, не будет бедных, ни царей, ни подданных, но будут братья, будут люди, и, по глаголу апостола Павла, Христос даст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже в новом небе и над новою землею <…>. Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, что их насильственно надо вести к счастью. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов».
Особо отметим слово «унижение» – понятие не экономическое и не политическое, относящееся к более глубокому слою человеческого мировосприятия. Здесь Белинский провозгласил мысль чрезвычайно важную для понимания не только русского освободительного движения постдекабристского периода, но и для любого политического утопизма. (Утопизм Фурье и Сен-Симона – экономический.) Любая утопия как политический проект требует для своей реализации неограниченного насилия, поскольку встречает упорное сопротивление «человеческого материала». Недаром государства Платона, Томаса Мора, Кампанеллы глубоко военизированы.
Многие фундаментальные по смыслу тексты «Антологии» «рифмуются» между собой, создавая систему внутренних сюжетов. Так, через двадцать лет после цитированного письма Белинского, Н. В. Шелгунов и М. Л. Михайлов в знаменитой прокламации «К молодому поколению» фактически развили главный мотив письма.
Будущее России видится авторам в оформлении вполне утопически-неопределенном: «Почему же России не прийти еще к новым порядкам. Не известным даже в Америке?» Но это еще небывалое в мире жизнеустройство властно требует тотальной ломки и крови. «Никто нейдет так далеко в отрицании, как мы, русские. А отчего это? Оттого, что у нас нет политического прошедшего, мы не связаны никакими традициями. <…> Вот отчего у нас нет страха перед будущим, как у Западной Европы, вот отчего мы смело идем навстречу революции, мы даже желаем ее. Мы верим в свои свежие силы, мы верим, что призваны внести в историю новое начало, сказать свое слово, а не повторять зады Европы. Без веры нет спасения, а вера наша в наши силы велика.
Если для осуществления наших стремлений – д ля раздела земли между народом – пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы этого. И это вовсе не так ужасно».
Вспомним Белинского: «Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданиями миллионов».
Если читатель «Антологии» сопоставит эти ранние тексты с документами Исполнительного комитета «Народной воли», то он увидит органичную преемственность, помимо всего прочего, по внутренней противоречивости. С одной стороны – готовность к кровавой ломке, с другой – явное желание избежать крайностей. И соответствующее обращение к власти: «Если Александр II <…> не хочет сделать уступку народу, тем хуже для него. Всеобщее недовольство могло бы еще быть успокоено, но, если царь не пойдет на уступки, если вспыхнет общее восстание, недовольные будут последовательны – они придут к крайним требованиям. Пусть подумает об этом правительство, время поправить беду еще не ушло, но пусть же оно и не медлит».
Это – прокламация 1861 г. А еще через 20 лет, 10 марта 1881 г., после убийства Александра II, Исполнительный комитет отнюдь не призывал к всеобщему восстанию, а обратился к новому императору с примирительным посланием: «Вполне понимая тягостное настроение, которое Вы испытываете в настоящие минуты, Исполнительный Комитет не считает себя, однако, в праве поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, быть может, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной, которому каждый гражданин принужден жертвовать и собой, и своими чувствами, и даже чувствами других людей».
