После этого вступления, по своему тону отнюдь не напоминающего прежние непримиримые декларации, следует пассаж, в котором и сконцентрирован смысл всего обширного послания: «Повинуясь этой всесильной обязанности, мы решаемся обратиться к Вам немедленно, ничего не выжидая, так как не ждет тот исторический процесс, который грозит нам в будущем реками крови и самыми тяжелыми потрясениями».
«Антология» дает возможность, сопоставляя и осмысляя представленные в ней документы, ретроспективно понять глубинные истоки некоторых принципиальных тенденций, определяющих идеологию народничества и связь этой идеологии с явлениями, казалось бы, совершенно иными.
Эта тенденция – предупредить власть о пагубности ее политики или скорректировать эту политику, чтобы избежать кровавой катастрофы, – восходит к известным событиям нашей истории. Первыми из прецедентов можно считать «Путешествие из Петербурга в Москву» и оду «Вольность» Радищева. Но еще явственнее восходит она к ведущей идее, которая заставляла будущих декабристов создавать тайные общества.
Один из основателей движения, князь С. П. Трубецкой, объяснял на следствии главный мотив заговорщиков: «Мысль поставить Россию на ту степень просвещения, на которую она имела право по политическому своему положению в европейском мире, и сохранить ее от бедствий, которые могут постигнуть ее при крутом повороте <…> – вот цель, которая представлялась обществу»[485].
«Бедствия» Трубецкой определял вполне четко: «С восстанием крестьян соединены будут ужасы, которые никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвою раздоров и, быть может, добычею честолюбцев, наконец, может распасться на части…»[486].
Мы традиционно воспринимаем движение народников и его апогей – вооруженную борьбу «Народной воли» – как движение разночинное, порвавшее с дворянской традицией. Но есть у этой проблемы один весьма любопытный аспект.
Одно из несомненных достоинств «Антологии» – наличие обширного подробного именного указателя. И если произвести, опираясь на данные указателя, простой анализ, то представится отнюдь не тривиальная картина социального состава деятелей освободительного движения 1860–1880-х гг. Оказывается, среди активных деятелей движения эпохи народничества было 12 крестьян, 62 мещанина и 81 дворянин. То есть большинство составляли выходцы из дворян.
И это, опять-таки, заставляет нас обратиться к предшествующей эпохе.
22 декабря 1835 г. Пушкин записал в дневнике свой разговор с великим князем Михаилом Павловичем, которому он пытался объяснить – какие опасности подстерегают Россию. В частности, он сказал: «Что касается tiers état, что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатство? Этакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много»[487].
Говоря об идеологах, подготовивших движение народников, Гефтер называет Герцена, Чернышевского, Ткачева, Лаврова, Бакунина… Но кроме Чернышевского, происходившего из духовного звания, все остальные – дворяне. Ткачев и Лавров из небогатых, но хороших дворянских семей. Герцен – внебрачный, но признанный сын аристократа Яковлева. Бакунин из старинной дворянской семьи. Сюда можно прибавить Рюриковича князя Кропоткина.
Но и среди практиков революционного дела, вплоть до членов Исполнительного комитета «Народной воли», дворян достаточно. Софья Перовская, с фанатичным упорством подготовившая последнее покушение на императора, – генеральская дочь, представлявшая весьма заметную в XIX в. семью Перовских. Бомбу под ноги царю бросил дворянин Гриневицкий.
«Антология» дает возможность проследить этот важный для понимания судьбы Российской империи процесс, о котором Гефтер говорит как о «сквозном процессе становления “новых людей”, особого типа человека-разночинца, выламывающегося из господствующей крепостнической и авторитарно-бюрократической среды и формирующего (сознательно, целенаправленно) свою среду».
Быть может, эти «новые люди» и являли собой «особый тип человека-разночинца», а не просто бунтующих выходцев из третьего сословия, именно потому, что продолжали в существенно модифицированном виде традицию дворянской оппозиционности и жертвенности.
Есть основания говорить о принципиальной цельности исторического процесса.
