Приятный сок весёлой ягоды оказался коварным напитком. Мы изрядно окосели, вернулись в свою лодью и спали, как убитые, завалившись на овчины, подаренные нам арконскими купцами.
Утром мы затушили похмелье стоялым мёдом из полупудового анкерка. А ожив, единодушно решили купцов отблагодарить, для чего я приготовил золотую византийскую номисму, или, как её называли в Антании златничек.
Спозаранку о еде даже думать не хотелось, к тому же мы старались придерживаться непреложного правила мастера Ретюнских: «завтрак надо заработать». Разминка на берегу и работа в парах выгнала остатки винных паров и заняла около полутора часов. Потом мы смыли пот в Днепре и засобирались в кузнечную слободу. И, хотя расстояние было смешным, мы решили плыть на лодье, чтобы не оставлять её без присмотра в вороватом местечке.
Кузнечный конец, как и торговый, начинался от реки и тянулся от неё вглубь и вширь. Вдоль кручи дымилась дюжина кузней, за ними тоже поднимались дымы. Высокий обрыв до самой воды пестрел широкими чёрными полосами сброшенного вниз кузнечного шлака и золы. В отличие от торгового конца на здешнем причале царило безлюдье и спокойствие. У бревенчатых мостков лёгкая волна лениво покачивала пару лодий и с десяток лодок-однодревок, а чуть в стороне на воткнутых в песок палках сушились рыбацкие сети.
Доверяя здешнему рабочему люду, мы оставили лодью у полупустых мостков, и все вместе полезли наверх по приступкам из тёмных дубовых плашек. Рядом с лестничным подъёмом тянулся метровой ширины ровный и выглаженный тысячами мешков и корзин земляной жёлоб, по которому от реки наверх тянули привозные грузы, а вниз спускали свои поделки местные ковали.
С кручи нам махали руками двое, в которых я узнал арконских купцов. Они встретили нас, как старых знакомых, и, оживлённо болтая, повели между строений и оград в глубину слободы. Глядя на их честные и открытые лица, я повертел золотую монету в пальцах и вернул её в калиту.
Кузня слободского главы, или по-здешнему вожа ковалей, Асилы отличалась основательностью. Под длинным добротным навесом из рваного горбыля у глухой, сложенной из дикого камня стены, горели пять горнов, рядом с которыми на неохватных дубовых чурбаках стояли пудовые и двухпудовые наковальни. У каждой из них над раскалёнными кусками железа трудились молотобойцы и ковал
Ближе к нам на краю кузнечного двора два молотобойца махали здоровенными дубовыми молотами, вышибая из губчатых криц шлак, который с поверхности колод сметали вениками мальчишки-подмастерья. На земле неподалёку грудой лежали сырые крицы. Видимо, железо плавили где-то неподалёку. Над широченными плечами стоящего к нам спиной молотобойца блестела зеркальная лысина, другой скалился и задорно блестел глазами.
У входа в кузню нас встретил высокий кряжистый человек, облачением и обликом чем-то неуловимо похожий на нашего наставника «Сварога», но выше его и массивнее. Его густая борода местами носила следы огня, перехваченные ремешком, чуть тронутые сединой волосы открывали обветренное лицо с пронзительным взглядом из-под нависающих бровей. Его бугрящиеся мускулами руки оканчивались огромными как арбузы кулачищами. Он пригладил бороду и усы и, заложив большие пальцы рук за пояс и расставив обутые в онучи и поршни ноги, принялся нас разглядывать.
– Поздорову гости дорогие, – наконец прервал он молчание густым басом, перекрывающим шум кузни.
– Благо тебе Асила-коваль, – ответил Пархим, – и тебе поздорову бысть.
– Слава светлым богам, в жильё ступайте, шумно тут для важного разговора.
За пристроенным сзади к кузне амбаром находился двор и жилой дом Асилы. Это сложенное из толстых брёвен жилище резко отличалось от распространённых здесь мазаных полуземлянок. В огромном по местным меркам сооружении уже угадывались черты бревенчатой избы-пятистенки с крыльцом и ставнями на окошках.
Через сени мы зашли в горницу. Древние строители специально делали входную дверь широкой и низкой. Чтобы не расшибить лоб о притолоку, всем входящим приходилось кланяться, входя в помещение, заодно низкий проём лучше удерживал тепло. Квадратные окна с открытыми настежь ставнями и с вынутыми из проёмов затянутыми бычьим пузырём рамами, не мешали яркому утреннему свету проникать в жилище.
