Апейрогон. Мертвое море полностью

Ребенком я думал, что быть палестинцем, мусульманином и арабом – это наказание от Господа. Я носил на себе это проклятие, как большое тяжелое ярмо. Когда ты ребенок, то часто задаешь вопросы почему, но, вырастая, забываешь их задавать. Ты просто принимаешь происходящее. Они разрушают дома. Принято. Они заставляют вас толпиться на КПП. Принято. Они заявляют, что вы должны получать разрешения на вещи, которые другие получают бесплатно. Принято. Но в тюрьме я начал думать о наших жизнях, нашей личности, арабской идентичности, и это привело меня к тому, что я стал задавать те же вопросы про евреев. И теперь знал, что этот Холокост реален – все было на самом деле. И я начал думать, сначала нехотя, что большая часть израильского самосознания уходит корнями именно в это, и тогда я решил попытаться понять, что это за люди на самом деле, как они страдали и почему в тысяча девятьсот сорок восьмом году они направили свою тиранию на нас, почему снова и снова крали наши дома, забирали наши земли, сделали нам нашу Накбу, нашу катастрофу. Мы, палестинцы, стали жертвами жертв. Я хотел лучше разобраться. Откуда это все идет? В тюрьме я начал запоминать новые слова на иврите и даже на идише. И вскоре смог заговорить с охранником. Он спросил меня, «как может кто-то вроде тебя стать террористом?» Тогда он попытался убедить меня, что я являюсь поселенцем на его земле, а не он был поселенцем на моей. Он правда думал, что мы, палестинцы, были поселенцами, что мы заняли их землю. Я сказал ему, «если ты сможешь меня убедить, что это мы являемся поселенцами, то я встану перед всеми заключенными и заявлю им об этом». Он сказал, что никогда не встречал такого человека, как я. Это было началом диалога и дружбы. С тех пор он относился ко мне с уважением. Он разрешил мне пить чай из стакана и принес ковер для молитвы. Это было запрещено, но он все равно это сделал.

В тюрьме мы делали пряжки из банок из-под кофе. Другой охранник, Меир, был простой человек. Ему приказали ни с кем не разговаривать, особенно со мной, которого прозвали Калекой. Меня считали опасным и всегда селили в одиночные камеры. Но Меир хотел пряжку для своей возлюбленной, на которой было бы написано «Меир любит Майю» на иврите. Я приказал своим людям сделать красивую пряжку – они были ошарашены тем, что делают пряжку для израильтянина, к тому же на иврите, но сделали это, потому что доверяли мне и я был их командиром. Меиру пряжка очень понравилась, он сказал: «Проси взамен все, что хочешь». Я ответил: «Ничего мне не надо, только маленький пистолет, пожалуйста». Он засмеялся и сказал: «Нет, серьезно, что тебе принести?» – «Просто маленький пистолет», ответил я. «А, и много-много пуль». Он снова засмеялся. Я пошел к своим заключенным и спросил, что бы им хотелось. Они все были очень молоды и сказали, что очень бы хотели кока-колы, представляете? Бутылку кока-колы. Больше ничего. Я рассказал Меиру, он принес две большущие бутылки и спрятал их в баке для воды. Я распределил ее так, чтобы попробовали все. В тот день сто двадцать заключенных выпили по малюсенькому глотку кока-колы. Они никогда его не забыли, это был один из лучших дней за весь срок. Мы все использовали одну и ту же чашку. Вкуснее пить из стекла, поэтому Герцль, другой охранник, дал нам стеклянный стакан. Каждый заключенный получил по чуть-чуть, чтобы никто не донес.

Я также получил несколько кассет Ибрагима Мухаммада Салеха – Абу Араба – исполнителя маввалов о возвращении беженцев, о свободе политических заключенных. Когда я слушал его стихи, в моей голове происходило что-то вроде революции. Я пел их в тюремной камере, меня было трудно заставить заткнуться, еще я пел несколько старых крестьянских рабочих песен и свадебных баллад. Самая лучшая музыка забывает, что ее исполняют. Это происходит естественно. Спустя какое-то время Абу Араб стало моей кличкой в тюрьме.

В тюрьме на нашей стороне был коллаборационист, помогавший израильтянам. Я был лидером, поэтому меня попросили с ним разобраться. Мне было сложно сдержаться и не пнуть его. Что я и сделал. Я пинал его, пока он лежал на земле. Пинал, пинал и пинал. А когда пинал, спрашивал у себя: «Почему, почему, почему я пинаю этого человека? Я робот, что ли? Неужели я просто хочу повторить все, что израильтяне причинили мне?»

И в тюрьме я стал читать и читать много. Слушать тоже. Я ходил на занятия, расширял кругозор. Ганди. Мирза Гулам Ахмад, он мне не очень понравился. Мартин Лютер Кинг, вот он понравился. В оружии нет мудрости. Настанет тот день. У меня есть мечта. Мубарак Авад. Так много людей. И так я начал думать, что, может быть, они были правы и единственный способ достичь мира, это отказ от насилия и сопротивление.