На следующее утро, мне стало значительно лучше. Из носа конечно ещë текло, да и горло побаливало, но Лариса Михайловна разрешила мне перекочевать в общие комнаты.
Хотя и ни комнаты это никакие, так, казармы.
Мне выдали одежду, матрац и новенькую пару армейских ботинок.
Детдомовские жали руку, кто-то хлопал по плечу. Отыскал Зиму, тот кивнул на двухъярусную койку посередине казармы.
– Я нам местечко занял. Шмотки можешь кинуть пока здесь потом разберëмся.
– Я смотрю, ты уже обжился.
– Потихоньку. – криво улыбнулся он и поманил меня за собой.
Мы вышли в коридор, с освещением тут было туго. Электрические лампы давали мало света, а окон тут конечно же не было.
Зато вентиляция работала исправно, воздух был прохладным и свежим.
– Как я понял, мы в военном бункере, глубоко под землëй. – начал он, когда мы отошли на приличное расстояние от остальных людей. – С продовольствием у них тут не плохо, но вояки, поговаривают о сборе спец отрядов, для вылазок на поверхность. – он остановился и посмотрел мне в глаза. – Если попадëм в такой отряд, как сыр в масле кататься будем.
– Или сдохнем. – буркнул я. – Сам видел, что там твориться.
– Мы тогда без оружия и снаряжения были. Видел, в чëм и с чем тут военные ходят?
Я нахмурился.
Обычный камуфляж, бронежилеты, ботинки, ничего особенного. Вот оружие у них, это да, автоматы, пистолеты, гранаты, всë по красоте.
– Думаешь получится?
– Уверен. Рыжие вообще-то удачу приносят. – он взлохматил мои волосы. – Ну, так старуха сказала.
– Лариса Михайловна. – поправил его я.
Он с вызовом посмотрел на меня, но промолчал.
– Пошли покажу, где тут что.
Мы бродили из коридора в коридор, я не понимал, когда Денис успел всë тут запомнить. Многочисленные душевые, туалеты, столовые и жилые помещения, все были одинаковыми.
Когда возвращались назад, я спросил у него.
– С другими говорил на счëт отрядов?
– Да, Мямля, Лëха, Дима и Данил согласились. – ответил он, а потом пожал плечами. – Хотя, больше я никому не предлагал.
– А Чужой? А Быков? Ребята талантливые.
– Нет. Я лучше педиком стану, чем с этими в один отряд. – сжав зубы ответил он.
– А Дима... Хилый что ли? Ну и зачем нам этот заморыш?
– Есть в нëм что-то... – начал мой друг, но осёкся. – В любом случае, на примете есть пару вояк.
– Как знаешь, но я бы выбирал из знакомых, не доверяю я этим солдатам.
– Они нам жизнь спасли.
– Как тот медик, тебе. – почему-то разозлился я.
– Ага, ты ещë ревновать меня начни. – зло ухмыльнулся он.
– Пошëл ты, хер-майор. – рассмеялся я. – Командуй куда дальше, я не помню, откуда мы пришли.
Уже глубокой ночью, Зима вновь заговорил со мной.
– Ты только подумай, свой отряд, ты представляешь, как на нас смотреть будут?
– Как на самоубийц? – с издёвкой бросил я.
– Помнишь, после детдома ты предлагал вместе крутиться?
– Ну. – я помнил, но ещё я помнил о том, как он себя вёл в последнее время.
– Теперь у нас хотя бы появился шанс выжить, и не просто выжить, а жить.
– До всего этого пиздеца, тоже был шанс. – заупрямился я.
– Ага, как же. – ядовито прошипел он.
И я вдруг задал себе вопрос, неужели целому миру стоило рухнуть, чтобы Зима перестал скалить на меня свои зубы?
Ответ не заставил себя долго ждать.
Стоило.
Хилый
Всепоглощающий ужас сковывал моё тело и разум.
Было по-настоящему страшно оказаться в новом месте, да ещё и в таком. Военные, не церемонясь, пихают тебя в коридорах или громко ржут, если ты сделал что-то не так. Казалось, я постоянно делал что-то не так.
Для меня такое отношение к себе было привычным, в приюте со мной обращались примерно так же. Я с самого детства, робею при виде других. Не важно, кто передо мной, военный или свой детдомовец.
Болезненный цвет кожи, вечные тёмные круги, под уставшими глазами, совсем не красили меня.
Я надеялся, что меня будут называть вампир, ну или еще как-нибудь круто. В приюте сначала называли Уродом, потом Хилым. Так кличка и прицепилась. Дима Хилый. Мне не очень нравится, но я не жалуюсь.
Клички и похуже бывают. Вот, например, кликуха Мама у детдомовца, ирония, не правда ли? А еще я знал одного парня, по кличке Сопля.
Так о чем это я? Ах, да, вспомнил.
Родился я недоношенным, на седьмом месяце, от того и болею часто. Что ни чих, то простуда. Мама отказалась от меня почти сразу, и я попал в дом малютки.
А вообще, это не слишком интересно. Мне больше нравится слушать, а не говорить. Меня всё равно никто не слышит. Если бы можно было всегда молчать, я бы так и делал. Но в местах, где я рос, нужно отвечать, если тебя спрашивают.
В тот день, я первым увидел мертвых на улице через окно. Я даже поднял руку, чтобы сообщить Котенку об этом.
Он не обратил на меня внимания. Я тихо сказал об этом ещё раз.
В классе кто-то начал ржать.
Я повторил. Никто даже не обернулся на мою последнюю парту, за которой я сидел один.
Я набрал в грудь побольше воздуха, но в коридоре послышались крики.
Тогда Котенок наконец вышел посмотреть, что там случилось, и больше я его не видел.
