– Брехня! Не может такого быть! Бабки хранят все, еще со времен монголо-татарского ига! В каждой зачуханной деревне, да что там деревне… В каждом вшивом интеллигенте живет Плюшкин! Это догма! – От возмущения Олег даже ногой топнул.
– Шеф, извини, но Плюшкины давно вымерли. Времена изменились…
– Времена? Времена всегда разные. Главное, чтобы человек не подстегивал события и знал, где пора остановиться.
Стас замялся, пытаясь подобрать слова, продолжил едва слышно, торопливо:
– Да, конечно. Но сейчас время не просто течет, оно мчится. Технологии как с цепи сорвались. Каждый день что-то новое, и каждый день что-то отмирает… Купить предметы… – мужчина подавился словом, – старины… нереально. Старье хранить невыгодно, сдать в утиль гораздо проще. Наши запасы… непополняемы.
Шеф зыркнул злобно, и собеседник тут же стих, потупился, на щеках проступил румянец.
– Приукрашиваешь. Как пить дать врешь. Просто лень как следует поискать. Мы в России живем, забыл?
– Россия изменилась. Как и мир, – буркнул Стас.
Олег тряхнул сжатыми кулаками, мышцы под футболкой вздулись, на щеках заиграли крупные бугорки желваков:
– Цыц, перхоть. Ничего не можете, только языками трепать. Интеллектуалы чертовы. Где был ваш мозг, когда эти… пробивали финансирование? А?! Задним умом мы все сильны! А я говорил! Я с самого начала предупреждал! Стоял посреди Красной площади один, как столб, и предупреждал! А на меня смотрели, как на полудурка, и милостыню совали!
– Ну кто же знал, что все зайдет так далеко…
– Я знал! Я! Все, хватит пререканий! Пора действовать.
Лето в самом разгаре, но от земли веет холодом. Ночное небо тоже теплом не жалует. За домом пустынное поле, в пятистах метрах чернеет неровная стена леса. Остальные домики в отдалении, смотрят глухими квадратами окон, провожают настороженными взглядами.
Олег невольно поежился, вновь ощутил странную пустоту внутри и вокруг. Память услужливо нарисовала картинку прошлого: палатки, шалаши, десятки костров и шумные компании возле пышных огненных шапок. Совсем недавно здесь было людно. Людно и весело. Лица несогласных светились решимостью, подбородки горделиво взмывали к небу. А теперь… теперь даже подраться не с кем. Кто-то ушел, кто-то трусливо сбежал, кто-то умер. А те, что остались, – божьи одуванчики, их мятеж сведен к интеллектуальным играм. Но даже на это не хватает времени.
Армия Сопротивления давно превратилась в отряд, и этот отряд медленно скатывается по кривой прогресса. В первый год посев пшеницы восприняли с радостью, как удивительное приключение. И хлеб молотили весело, обсуждали пользу натуральных продуктов, кляли синтетическую пищу, заменители и прочую химико-биологическую мерзость. Даже пиво сварили, настоящее, правильное! Но через тридцать лет энтузиазм стерся вместе с суставными хрящами. Приключение стало настоящим экстримом. Каждый день – битва, а главным врагом стал простой, животный голод. Думать некогда, даже голову к небу поднять… некогда.
Но сегодня Олег все-таки бросил короткий взгляд в космос, заскрежетал, запыхтел.
– Мрази, – наконец прошипел он.
Стас отозвался устало и отрешенно:
– Что не так?
– Что-что, – Олег фыркнул, поморщился, – ты небо давно видел?
– Ну… Вот сейчас вижу. Небо как небо.
– Нет… – протянул шеф. – Звезды глянь какие, как яблоки! И сверкают, сволочи, будто на генеральских погонах сидят.
Стас нахмурился, но к звездам в самом деле стал приглядываться.
– Ерунда.
– Нет, не ерунда, – сказал Олег. – Это означает, что слухи про w-топливо и прочие экологические сказки… дьявол, это действительно сильно. Это любой поймет, даже наши, – мужчина кивнул в сторону далеких домиков, – оценят.
В лунном свете лицо Стаса казалось серым, покатый череп изрезан глубокими морщинами, уголки рта стремятся к земле, выгибают рот в печальную линию. Он сбавил шаг, в голосе прозвучала неподдельная тревога:
– Шеф, ты уверен, что стоит нанести этот удар?
Олег отозвался насмешливо, звонко:
– Боишься подпалить шкурку?
– Не в этом дело. Я в знаки верю.
– Ну-ну.
– Серьезно. Не хотел говорить, но теперь все так совпало…
– Не мямли, Стас! Выражайся по-человечески! Четко, ясно, быстро! Ну?!
На лбу попутчика выступила легкая испарина, ровное лицо перекосилось болью:
– Они называют нас смертниками.
В тяжелом молчании звук шагов приобрел новый оттенок, усилился, напомнил грозную поступь пехоты. Чернота родного леса стала вдруг мрачной, двинулась навстречу, словно это не они шагают, а она – ползет, расправляет щупальца, тянет корявые руки, готовится схватить.
– А они, стало быть, бессмертники? Этакие Кощеи?! Эти идиоты не понимают, что через пару лет лишат человечество самого главного – бессмертия души! Душа не сможет уйти на покой, будет вечно страдать в земной плоти! Вечно! Мы последние, единственные, кто сохранил в себе изначальный закон, закон Природы!
– Они отрицают душу.
– Тем хуже для них. Вечная жизнь противоестественна! Неужели так сложно раскрыть глаза? Неужели так трудно увидеть вечные законы? Вот же они! На ладони! Вокруг нас! Неужели сложно?! – Олег горько хмыкнул и добавил уже рассудительно: – Люди ослепли.
