Мама отставляет чашку на стол, и, ежась, обхватывает ладонями тонкие фарфоровые предплечья. Я физически чувствую, как нарастает ее беспокойство и оглаживаю ее волосы, пытаясь опередить и утихомирить поднимающееся на поверхность моря эмоций волнение шторма. Нет, мама, еще не сейчас, не теперь. Пока что они лишь догадываются о том, что я намереваюсь скрыться от них, но как только ударюсь в бега, они могут предпринять какие-нибудь шаги, и вероятным будет любое. Сейчас никаких официальных обвинений мне, скорее всего, не предъявят, но потом будет хуже, я в этом уверен. Как только я сделаю свое дело, меня обвинят во всех мыслимых и немыслимых лжах, да, может и такое случиться – прямо по вральнику, по федеральным каналам, в газетах и где угодно еще. Главное знай и помни: все ложь от первого до последнего слова, потому что я скоро сам открою свой рот и буду говорить про них много подробностей, и приоткрою чьи-то маленькие инфернальные тайны, и им наверняка не по вкусу придется такое блюдо. Если мне удастся исполнить задуманное и написать то, что я собираюсь, то трубить начнут во все трубные трубы и поднимут на ноги все трупные трупы, начнут громоздить трудные труды, о боже, во что я ввязался!
– Господи! Ну зачем ты опять влип? – стонет мама, и морщатся ее мысли на лбу и морщится под ней мягкое кресло и морщатся сумерки вокруг нас, оставляя одних с глазу на глаз с настигшей нас ночью. – Ты можешь как-нибудь выпутаться из этой истории?
Обязательно, разумеется, конечно, наверняка: нет. Уже настолько масштабная происходит игра, что от человека зависит очень даже не многое, и в то же время зело великое, но только если он не сам по себе, а Сам по Себе. Но попробуй-ка объяснить, на какой немыслимо чудовищный уровень борьбы Зла с Добром выплыла моя грешная немощная душонка.
– Но на чьей стороне эта игра, на чьей стороне – ты? – силится понять мама.
Я не хотел бы говорить правды, во всяком случае всей правды, чтобы не пугать ее больше чем уже есть. Но нельзя умолчать, ибо знание дает и надежду, и наделяет верой, а значит, на стороне Господа Бога, мама, вот так-то! Можешь считать, что я спятил – и это будет неплохим вариантом, чтобы сохранить твой покой и здоровый сон. Но если все-таки нет, тогда все гораздо-гораздо-гораздо серьезней, потому как в человеческом мире тысячелетиями незримо длилась война. Она разразилась еще в самом Начале и не прекращается до сей поры ни на миг, да только вот люди совершенно разучились ее замечать. Они живут теперь в Матрице, в мире иллюзии мира с самими собой и друг с другом и с миром и с придуманными ими богами и дьяволами, что стоят далеко на полочках или заперты в ящичках и в железных шкафах, чтобы случись вдруг что – те не открыли бы сами дверцу изнутри и не крикнули: БУКА! Люди расхотели знать и разуверились видеть то, что незримая духовная брань Высших Сил давно стала явной в нашем бренном и тленном физическом мире. Но это спокойствие ненадолго, я тебя уверяю, ведь скоро все понесется так быстро, что даже законченные скептики, даже атеисты и даже дебилы начнут расхватывать Библии из книжных магазинов и сметать утварь с полок церковных лавок, они все ошизеют. Я уже не имею права отказаться от участия в этом космическом ужасе, ведь парадокс это чей-то злой недруг, и мне пришлось нырнуть в самый мрак, чтобы из него вынырнуть к Свету. Так было в моем прошлом, так есть в настоящем, так будет и в будущем, я все время плюс-минус.
Внезапно лопнула оболочка. Треснуло замшелое и заскорузлое твердокаменное яйцо суровой непререкаемой мамы, и из-за упрямого ее и негибкого панциря вдруг вылупилась-появилась та самая мама, живая, которую знал и любил в далеком и свежем как майский цвет детстве, когда ранним утром вставал в выходные дни и ложился досыпать к ней в постель. Прильнула ко мне, обняла очень крепко, и дышит мне в ухо частым и жарким шепотом: ты должен быть сильным, сыночка! тебе будет нелегко, но ты должен быть сильным, слышишь? ты должен. Раскатистым громыхающим эхом по скалистым ущельям памяти, меж залежей и месторождений мыслескопаемых, голосом одного из любимых артистов звучит что-то очень знакомое, но не время пока вспоминать. Где-то в голове накалился нагревательный элемент кипятильника, конденсат возник на передних стенках головного мозга и готово уже стечь, источиться из глаз чем-то забытым, но я давно отучился, не помню, потому что нельзя, неуместно, а надо только обнять в ответ и прижать твердым шепотом (НАДО ВСЕ ТИХО) да, мама, я буду сильным, и все будет хорошо с Божьей помощью, больше ведь не с чьей.
