– Какое-то… какое-то странное состояние… как будто реальность расплывается, – мама отлепилась от меня и обхватила себя руками и подслеповато озирается по сторонам, словно проснулась после долгого сна и пытается вспомнить, где и когда и зачем легла спать. Ее колотит мелкая дрожь. Только не это, пожалуйста, не сейчас, да и вовсе не надо: незачем. Глотни еще чаю, посмотри на меня, изучи свои руки, пробегись взглядом по столешнице журнального столика и по заголовкам газет, взгляни на часы, на икону в углу, на выключенный телевизор – только не дай себе потерять опору реальности, не пришло еще время!
Мне уже хорошо знакомо это состояние, оно пограничное трансовое и может закончиться счастьем, но может и ужасом, хотя итог в общем один – бесконечная вечность. Туда страшно идти, но еще сложней возвратиться: граната во рту, достали колечко, колечко закатилось, пропало, обратно не вставляется, теперь нужно вечно придерживать большим пальцем клапан предохранителя, лишь чуть отпустишь, и сознание разлетится на триллионы триллионов чего-нибудь, потому что дверь достаточно открыть всего раз.
– Мне страшно об этом даже думать! – говорит мама, и дрожит, срывается ее голос. Неподготовленная, от нежданного стресса, она почти подошла к той границе, за которой исчезают любые грани, но к этому требуется быть готовым, чтобы оттуда вернуться, ведь даже мне нелегко, ибо так ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ. Мама близоруко читает в своих ладонях, раскачивается взад и вперед как муэдзин на молитве и сетует сквозь забрало из пальцев:
– Из-за тебя нас теперь тоже может коснуться… а у твоей сестры вся жизнь впереди, и брату образование надо заканчивать, а у него скоро диплом.
Только не плачь, мама, пожалуйста, этим ты ничего не изменишь, но сделаешь мне тяжелей. Впереди будет мрак и огонь и великие потрясения, так что не думайте о привычном и мелком: все мелочи скоро потеряют свой смысл. Люди по привычке уверены, будто институты и школы, паспорта и дипломы, квартиры, работы, зарплаты, кредиты, такое все важное-важное лишь потому, что они были важны вчера и позавчера и позапозавчера, а значит – сегодня. Но однаждым и страшным заснеженным послезавтра они потеряют свой смысл, всякую ценность и толк! Просто нет больше возможности оттягивать некоторые процессы, они и так оттягивались веками и тысячелетиями, пока не ИСПОЛНИЛИСЬ ВРЕМЕНА. До апогея безумия – коллективного глобального райства, коллективного глобального рабства, коллективного глобального адства – считанные обороты Земли вокруг Солнца!
– Я не знаю, почему мне так кажется, но я чувствую, от кого это на тебя свалилось… и кого вся эта ситуация теперь не коснется.
Да, мама, ты абсолютно права, Врайтер всегда выходил сухим из воды, какая бы мокрая и какая бы грязная, он молодец, никогда не идет ко дну, имея все полезные свойства нетонущих материалов. Ты вот не знаешь, но чувствуешь, а ведь он даже не в состоянии будет предположить в чем тут дело, и почему теперь его не коснется. Врайтер схаван и пережеван и переварен, он испражнен. Для старой советской Системы он отработанный материал, а новой российской он даром не нужен. Но есть момент еще интереснее, глубже: я делаю приблизительно то, что мог или должен был сделать он сам, но почему-то не осмелился совершить! Ведь и он подошел достаточно близко к познанию СУТИ во времена накаленного противостояния двух ядерных сверхдержав, когда разговоры о Третьей мировой перешли из области теоретической в область геостратегического планирования. Он искал истину в юности, но нашел советскую армию и военную кафедру марксизма-ленинизма. Он включился в Систему, а тем временем закопал в землю литературный талант, замазал его говнищем, и теперь зачем-то пытается эксгумировать его гнилые останки, оживить чудищем Франкенштейна и размазать по куску восьмилетнего рулона бумаги, который он величает Книгой, но безнадежно, он опоздал! Нельзя было прекращать поиски истины и променивать духовный рост на карьеру политработника, литературу на семью и детей, а шанс возгореться однажды ярким огнедышащим факелом на жалкое и пожизненное тление неудачника.
– Хорошо, – мама, наконец, берет себя в руки, и пальцы ее взявших себя в руки рук сплетаются в тесном нерушимом замке пиковой концентрации физических и душевных возможностей. – Теперь скажи: ты остался им что-нибудь должен?
Нет, слава Богу, мы успели не взять их поганые деньги: нам удалось потянуть время, и я вовремя сорвался с крючка. Банки? Нет, эти очухаются не раньше чем через месяц, но теперь мне нет до них дела: они лишь часть Системы порабощения живых людей с помощью абстрактных понятий богатства и власти.
– Ну теперь-то ты понял, что деньги – не главное? – ирония пряно горчит в миндальной улыбке, мама была ангельски права, зато я был дьявольски глуп.
