– Ну что, братуха, натравим пару инспекций на этот шалман? – орет мне Онже из кухни. – А то по кой-кому пара-тройка статей плачет и шконарь с удобствами! Дачку свою она безо всяких разрешений соорудила, провода левые кинула, еще дофига косяков найти можно, понимаешь? ПОТОМУ ЧТО НЕХУЯ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО У ГОСУДАРСТВА ПИЗДИТЬ!
На втором этаже все тихо: Галина Альбертовна затаилась. Домик сотрясает онжина ругань. Пока Онже гремит на кухне кастрюлями, я притворяю за собой дверь в нашу комнату и потихоньку собираю необходимое. Из габаритной спортивной сумки с перевезенными из дома вещами я перегружаю в портфель свой мертвый ноутбук, диски, адаптер. Проверяю наличие бумажника и документов. Окидываю взглядом оставшуюся одежду: куртки, джинсы, до сих пор с иголочки новый деловой костюм висит в чехле на дверце шкафа.
Было время, когда меня волновали шмотки. Когда я до белой пены ругался с братом из-за того, что он без конца лазил в мой платяной шкаф и брал оттуда все без разбора. Одной полуулыбкой я прощаюсь с одежным ворохом: ни в чем этом я никогда по-настоящему не нуждался.
Теперь главное. Необходимо сохранить текст Апокалипсиса. Если я утеряю файл, мне уже никогда не удастся восстановить документ заново. Сама возможность его утраты представляется мне кощунственной. Недолго думая, я переписываю все последние файлы с Онжиного компьютера на флэшку. Чуть поразмыслив, удаляю оригинал. Онже в двадцатый раз зовет меня в кухню, и я спешу явиться перед его взором. В соответствии с кулинарным безвкусием друга, на столе нас дожидаются две полные до краев тарелки с мешаниной несовместимых продуктов. Жареные сосиски, консервированная сайра, сладкая молочная каша, маринованные грибы, слоеный торт и чай на запивку. Стараясь не выплеснуть из себя эпикурейского отвращения к предложенной снеди, я слегка ковыряю вилкой по краям предложенного ассорти.
– Поешь, поешь! – настаивает Онже с набитым ртом. – Надо есть!
Я пытаюсь сделать над собой усилие, но увы, аппетит во время еды не приходит. Сама мысль о поглощении каких-то питательных элементов вызывает во мне отвращение на грани рвотных позывов. Вместо еды в желудок проваливается и звякает нечто острое и донельзя металлическое. Чувство какой-то засады. Может, ну ее к дьяволу, эту встречу? У меня голова не работает, живот крутит, плохо я себя чувствую. В конце концов, без меня там не обойдутся, что ли?
– Ты гонишь, братиша, – Онже ехидно лыбится раздутыми пищей щеками. – Вы это, значит, с Семычем без меня все так замечательно переиграли, а я с Матрицей за вас объясняться буду? Нет, брат, тут тебе край базар-вокзал разводить, понимаешь?
Я пытаюсь представить картинку: Морфеус садится в машину, я начинаю что-то ему объяснять, тот угрюмо выслушивает. Нет, не выходит. Тараканами разбегаются из-под половиц разума мысли, не клеятся представления, мазутными пятнами расплываются образы. Морфеус не садится в машину, я никого ни в чем не убеждаю, и вообще все как-то неопределенно, туманно.
– Все, родной, времени на перекуры нет, айда по коням! – торопит Онже, спортивно выпрыгивая из-за стола и на ходу влезая в мою старую осеннюю куртку.
Сумерки сгустились ледяной изморосью. Она не видна в воздухе, но ощущается каждой клеточкой кожи, открытой истошному ветру. Злой, дувший без передышки с самых ранних часов, к вечеру он затянул небо плотной холстиной и загрунтовал ее углем. Низкое и угрюмое небо вызрело тучами, надулось мрачными пузырями и сдавленно дышит хрипами, задыхаясь от собственной тяжести. Прыгнув в волжанку, мы спешим забрать Семыча: тот замерзает на пустой автобусной остановке. Не без трудов отодравшись от припорошенной инеем лавки, он запрыгивает в машину и судорожно растрясает вокруг себя мерзлый воздух.
– Ну вы и жрете! Я чуть не околел, пока вас дожидался! Что там у нас по программе? С Морфеусом уже созванивались? Будет нас ждать?
– Все по плану, – буркает Онже, разгоняясь по обледеневшей Бабловке. – Сейчас на окраину двигаем, а там еще созвонимся. Морфеус нас уже дожидается. Да, только прежде чем доберемся, придумайте, что Матрице втирать будем!
Онжино пожелание застывает в воздухе и повисает над нами острым дамокловым лезвием. Боксировать с Матрицей нет желающих. Наконец, Семыч прокашливается, и выдает пространную тираду в своем неповторимом стиле:
– Ну, можно, бля, сказать, типа Морфеус, ебать его колотить, давай, бля, как-нибудь нахуй всю эту байду свернем что ли?
Внезапно я понимаю, что вообще вряд ли смогу внятно кому-то что-либо объяснить. Все те аргументы, которыми мы увещевали Онже, в адрес Морфеуса будут звучать жалко и несостоятельно. Так может, оно и к лучшему? Подрубим бивиса? Я тотчас настраиваюсь на волну и вторю за Семычем: да, в натуре, растусуем ему типа ни хрена мы по их схемам не волокем, и понту от наших движений…
– Да нет же, пацаны! Мы НОРМАЛЬНО как-то должны ему объяснить, понимаешь? – разъяряется Онже. – Вы сами не врубаетесь, что ли? Надо ему русским языком все по полкам раскинуть, как вы мне с утреца объясняли!
