В огромной и роскошной дворцовой зале, весь обложенный верблюжьими одеялами, полулежал в мягких креслах крупный старик. Внезапный паралич обрушил его некогда могучее тело и свел в злую и мученическую гримасу породистое волевое лицо. Речь его была затрудненной, но внятной. Он диктовал. Его секретарь, маленький тщедушный человечек, трудолюбиво склонившийся за стоящим поодаль низеньким столиком, старательно записывал слово за словом своего господина:
— Иисус говорит: «Отнимите камень». Сестра умершего, Марфа, говорит ему: «Господи! Уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе». Иисус говорит: «Не сказал ли я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?» Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: «Отче! Благодарю Тебя, что ты услышал меня. Я и знал, что ты всегда услышишь меня, но сказал сие для народа, чтобы поверили, что Ты послал меня». Сказав это, он воззвал громким голосом: «Лазарь, иди вон». И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: «Развяжите его, и пусть идет». — Произнеся все это на одном дыхании, старик откашлялся и обратился к секретарю: — Ну что? Записал?
— Да, господин мой Йоханан! Последние слова твои: «Развяжите его, и пусть идет», — и он протянул исписанный лист тому, кого назвал Йохананом.
Тот взял бумагу левой рукой, правая была совершенно безжизненна, и внимательно просмотрел.
— Молодец! Быстро пишешь, и буквы красивые, ясные. После пасхи прибавлю тебе содержание. А пока ступай, отдохни, а я буду дальше думать. Ступай, придешь через час. Тебя как звать-то, я запамятовал?
— Авиэлем, мой господин, — уже находясь возле двери, отозвался секретарь.
— Ступай, Авиэль, и я еще раз напоминаю тебе, язык держи за зубами. Если сболтнешь что… лучше б тебе тогда было и не родиться вовсе.
— Мой рот — склеп, господин!
— Все, у тебя есть час, отдыхай!
Едва вышел Авиэль, на пороге возник стражник — немолодой уже римский легионер.
— Господин, к тебе пришел человек, хочет говорить с тобой.
— Кто он?
— Какой-то старик. Говорит, что ты знаешь его, имя его Ицхак.
Йоханан удивленно пробормотал себе под нос:
— Уж не сам ли мудрый раби Ицхак ко мне пожаловал? — но стражнику ответил громко и уверенно. — Впусти!
Раби Ицхак медленно вошел и, осмотревшись, проследовал к креслу больного:
— Здравствуй, Йоханан! Слышал я, что ты болен, и вижу — тяжко тебе! Да!
— Да, Ицхак, хоть годы наши с тобой и равны — ты сегодня выглядишь много крепче меня, — чувствовалось, что Йоханан в душе очень рад визиту. — Мой лекарь уверяет меня, будто я выкарабкаюсь из болезни, но сам я чувствую, что даже если это и будет так, сил моих хватит не на долго.
Ицхак вздохнул:
— Да, власть тяжела, она губит здоровье… Даже тайная власть…
Йоханан на удивление весело рассмеялся:
— …и иссушает душу? А? Но она придает и остроту жизни, а в старости, Ицхак, когда уже совсем нельзя есть ничего острого, это очень важно. Впрочем, каждому — свое! Во всяком случае, ты тысячу раз прав, Ицхак, что не добивался власти, вас, таких, как ты, она любит еще меньше, чем вы ее, — он с досадой захлебнулся собственным смехом, тотчас перешедшим в кашель. — Ну, зачем пришел, раби? Говори! Не для того, я думаю, чтобы жалеть меня или вспоминать нашу юношескую дружбу? Оба мы и так все помним, а что ушло — то ушло! Интересно, зачем ты пожаловал, гордец? Доселе я не слышал от тебя ни единой просьбы о встрече, ни единой просьбы о помощи ты не послал мне за долгие годы. А ведь тебе нелегко жилось, Ицхак. А?
— Ты знал все, Йоханан, знал, что происходит со мной, с моими друзьями ессеями, захотел бы — помог сам, и без моих просьб, да, — раби Ицхак, не дожидаясь приглашения, сел на стул секретаря.
— Тогда тем более, зачем пришел сейчас? О себе просить не желал, жена, насколько мне известно, давно умерла, оставив тебя бездетным вдовцом. Или на старости лет ты завел молодую жену, которая нуждается в моем совете по интимному вопросу? — Йоханан опять закашлялся от смеха.
— Твой юмор не стал изысканнее за последние сорок лет, Йоханан, да! Я пришел к тебе по серьезному и важному делу. А молодые женщины, кстати, редко интересуются мнениями советников Пилата, по интимным вопросам! Кстати, еще реже, чем выходят замуж за старых раввинов! Да!
Последняя фраза явно пришлась Йоханану не по душе.
— Ну, раз пошел такой разговор, Ицхак, давай быстрей излагай свое серьезное и важное дело. У меня мало времени.
— Ты был прав, у меня нет ни жены, ни детей, но у меня есть племянник — Юда.
— Уж не Юда ли Искариот, один из подпевал галилейского смутьяна?
— Он самый, Йоханан!
— Спасибо, развеселил, Ицхак. Даже зло на дерзость твою прошло. Вот уж чего не ожидал! Не думал я, что чрево сестры твоей, прекрасной Рахили, которую я так любил в молодые, глупые свои годы, — что чрево ее способно принести такой гнилой плод.
— Прекрати, Йоханан, слова эти только поганят тебя, да!
— Никто в этом доме еще не смел затыкать рот хозяину! — озлился больной. — Остерегись, Ицхак! — На минуту настала тишина, затем Йоханан продолжил:
