— Знаешь, Ицхак, когда я был еще совсем мал и только осваивал, только прикоснулся к таинствам священной книги, более всего вдохновило меня пророчество о приходе мессии, который прольет на грешную землю свет Божий и искупит несметные грехи человеческие. Столь светлой и радостной казалась мне эта мысль, что в самой глубине души своей я ждал прихода мессии с минуты на минуту, со дня на день…
Лишь став стариком, окончательно понял я, что не придет мессия, Ицхак, не придет никогда! Может, и не мыслил лгать людям пророк, да с тех пор много воды утекло, и погрязло в мерзости человечество до того, что во спасеньи Божьем и не нуждается. Рабы мы, Ицхак, рабами рождаемся, рабами и умираем! Человек, Ицхак — это всегда раб низких страстей — своих и чужих. И понял я, что, если и впрямь пытался создать Всевышний тварь человеческую по образу и подобию своему, то неудачным был его опыт, и ныне Господь уже, быть может, в какой иной Земле творит нового человека; и о семи руках, о трех головах будет тот новый человек или таков же, как и мы, наружно, да внутри вместо гноя и кала будет нести в себе частицу воистину совершенного духа. И, создав новый тот род, забросит уж вконец Создатель нас, грешных, и забудет навеки как великий позор свой, забудет всех, даже избранный народ свой, а может, его-то он и забыл уже? А, Ицхак? Ну, хорошо, молчи, старик, молчи, я говорить буду! Понял я: к чему Господу присылать к нам сына своего? Над кем царствовать ему? Да и как объявит мессия о себе людям? — подумал я. — Чудеса начнет творить? Чудеса?! Но я помню воистину великие слова друга моей юности, не по годам мудрого тогда Ицхака: «Величие Господне в том беспредельно, что создал он мир вечный, вечным же покорный законам, законам столь незыблемым, что даже сам Создатель их нарушить не может. Могущество любого земного правителя бесконечно ничтожнее, ибо законы, им же самим созданные, сам же может и попрать. И никогда Бог великий и бесконечный не нарушит гармонии созданного им мира во имя нелепой фантазии доказать свое бытие ничтожным человекам! Не может быть у Всевышнего и совершенного божества тщеславия, достойного раба!»
Никогда не забыть мне эти слова твои, Ицхак, истинности они абсолютной. Лишь вернувшись на родину из Рима правой рукой наместника, лишь обретя ничтожную людскую власть, хотя поверь мне, Ицхак, моя тайная власть в Иерусалиме выше власти Ирода, лишь тогда понял я эту мысль твою до конца. И понял, что хотя бы еще и потому не придет к нам мессия, что не может объявить себя и обозначить себя ничем, никаким чудом, ибо величайшее чудо Господне в том, что не бывает чудес в мире его, ибо прочие чудеса заключались бы в попрании закона Господнего. И, поняв сие, перестал ждать мессию Йоханан, но стал ждать смерти, ухода в пустоту и вечность, — кашель опять перебил его. — Но напрасно, выходит, я разуверился, Ицхак. Три года назад узнал я, что идет мессия, да не один идет этот фантазер-оборванец, а с учениками-апостолами, а среди них, как узнал я сейчас, и сам племянник мудрого моего Ицхака. Не думай, Ицхак, я не счел, разумеется, что сбылась детская мечта моя; об этом я уже сейчас все сказал.
Но, может, сбудется другая мечта моя, мелкая и ничтожная для дел Господних, но великая для дел государственных. Ведь я государственный человек, Ицхак, — я чиновник великого Рима. Человек — это раб, Ицхак, и надо его как раба держать в повиновении. Но тяжко это, безмерные силы уходят на это. Простой пример — рабы в поле. Их стерегут стражники с копьями и мечами. Но уже два раба с серпами сильнее одного стражника с мечом. Значит, на каждого работающего раба нужен один раб стерегущий. Это так или почти так, и это невыносимое бремя для государства. А друг и учитель племянника твоего принесет каждому рабу стражника в собственной душе его. Нравственные постулаты веры не будут доступны людям, они не способны верить в добро и внимать совести, но покорность и вечная боязнь ада — это великое благо для общества, и Ешуа может доставить нам это благо! И за это даже я готов буду почитать его за Бога истинного, после того, как он навеки покинет нас ничтожных, разумеется!
Во взгляде Ицхака смешивались жалость и отвращение, но голос его был спокоен.
— Я догадывался о том, что ты сейчас поведал мне, Йоханан, я слишком хорошо знаю тебя, да. Но ты так и не выслушал меня, хоть сам же и торопил. Ты слишком привык слушать лишь себя, советник Пилата по еврейским делам.
— Ах, да! Ты пришел о чем-то просить меня, Ицхак. Я слушаю и постараюсь не перебивать тебя. Говори.
— Ты хочешь уничтожить Ешуа и его апостолов, я прав, Йоханан?
— Место Бога на небесах, Ицхак. Чувствую я, что скоро призовет Сына человеческого Отец его небесный. А апостолы его пусть ходят по Земле и разносят благую весть о приближении Царствия небесного. Мне не нужна жизнь твоего племянника, Ицхак.
— Не губи и Ешуа, Йоханан!
