Аппендикс полностью

Трудно было поверить, что когда-то они дружно задирали пацанов-фашистов из соседнего мелкобуржуазного Прати[81], с которыми велась лютая война, и что однажды, когда юные фашисты, вооруженные мотоциклетными цепями, погнались за ними, схватили Человечка и выжгли у него на голове звезду, Геракл решил им отомстить. Правда, месть не удалась, но он долго еще был полон гнева, и с того момента братья всегда давали деру при виде фашистов. Хоть с тех пор прошло более тридцати лет, брат по-прежнему почему-то считал себя коммунистом. Он не вставлял выпавшие зубы и одевался богемно, на первый и невнимательный взгляд, небрежно. В то же время он презирал пришлых и не ждал от них ничего хорошего, а в выборе женщин следовал пословице: «Быки и женки – со своей сторонки». Эта подружка Человечка раздражала брата. «Я не доверяю женщине с такими бровями», – говорил Геракл в редкие минуты семейной близости.

Такой самоуверенный тон уже давно вошел у него в привычку: проверенными клиентами Геракла были в том числе и полицейские высоких чинов, в обязанности которых, к счастью, в отличие от карабинеров, не входил поиск пропавших произведений искусства. Даже в Министерстве внутренних дел находились почитатели маньеризма и барокко по специальной цене.

А брови у нее были густыми, широкими. Соболиными, как их называли когда-то. Человечек прислушивался к словам брата и опасливо смотрел на темные волосяные полоски над ее светлыми глазами. Наверное, стоило их выщипать. Были бы ее брови как у Марлен Дитрих, все между ними могло бы быть по-другому.

Уже год они жили вместе, но то, что лишь брезжило сначала, вставало теперь над ними ослепительной истиной: даже час совместного времени был бы для них более чем достаточным. И все-таки каждое утро, глядя на синее по обыкновению небо, один из них восклицал: «Какой замечательный денек!» – и трагическое скерцо продолжалось.

Воспитательница склонялась над ухом то одного, то другого и бубнила: «Ешь быстро, а не то – я тебе все за шиворот вылью».

Интересный был у них подход к скорости еды. Я запихала в рот все, что могла, скромно и вежливо вышла из-за стола и потрусила с этим в туалет. Ела я очень медленно, и мне не хотелось, чтоб по моей спине ползали червяки вареного риса.

В огромных комнатах среди игрушек, маленьких разноцветных столов и стульев мельтешили белые гольфы. Неофициально они подчеркивали нашу невинность и праздничность.

После игры все расселись по четыре человека за низкими столами, и воспитательница с упреком сообщила, что скоро – «день седьмого ноября, красный день календаря». Она показывала картинки со знаменами и объясняла, что в этот день мы празднуем победу революции над царем. Что скоро мы все пойдем на крейсер «Аврора», который первым выстрелил в Зимний дворец, где пряталось гнусное временное правительство.

Очевидно, что это временное правительство имело прямое отношение не только ко времени, но и к висевшим по дороге к моей площади огромным часам и из своего тайника продолжало правительствовать. Я представила себе, как временное правительство забиралось под малахитовые столы Зимнего и в шкафы Египетского зала, в центре которого лежала мумия. Всякий раз, когда мы ходили туда, я просила отца посмотреть на нее. «Этому человеку примерно одиннадцать тысяч лет», – приподнимал он меня над обтянутым черно-желтой кожей скелетом с приплюснутым носом и полуоткрытым ртом, а я смотрела, не лежит ли, случайно, с ним вместе и временное правительство.

Потом воспитательница объяснила, что временное правительство – это буржуи и белые. Буржуев – толстобрюхих дядек в цилиндрах, в длинных черных пальто или смокингах и лаковых туфлях – часто можно было увидеть на картинках. Кто же такие были белые, никто не знал. Вообще-то это могло быть что угодно: белый день, белые тарелки, белок яйца и, конечно, белые гольфы. Нужно было быть очень осторожным и следить за белым, чтобы оно не пряталось. Ночью, когда музей уже был закрыт, в нем продолжал гореть еле заметный свет. Это белые, наконец, выходили из кувшинов и шкафов. Во тьме им лучше был виден белый цвет друг друга.

На музыкальном занятии все надевали чешки и танцевали польку под рояль. Полька – танец, раз-два, раз-два, девочке нужно было проскакать по кругу с мальчиком. Пианистка играла неправильные ноты, и музыка меня бесила. Потом, держа в руках тяжелый канат, мы должны были идти вокруг другого круга из пяти девочек, и в конце концов с помощью разных «па» и переходов этих пятерых из нашего простого каната у тех получалась звезда. Я услышала, что это собирались показывать перед родителями в красный день седьмого ноября.