Аппендикс полностью

Кто знает, почему именно он был красным? Ведь и первого мая тоже все заполнялось кумачовыми трибунами, алыми флагами и красными гвоздиками. И если существовал красный день, то почему никто не говорил о дне зеленом, синем или оранжевом? Когда мы сели рисовать революцию, я зачерпнула карандаши из большой коробки. Несколько засунула в карман, несколько – в рукава фланелевого платья. Кстати, так поступила и царевна Лебедь – кости от съеденного обеда она засунула в рукава. «И взмахнула она рукавами, а оттуда вылетели журавли да гуси».

По дороге из туалета в группу я залезла на стул и наспех заштриховала синим, желтым и зеленым несколько клеточек висевшего в коридоре календаря. Оставалось еще много свободных дней, и был у меня черный карандаш, но я услышала шум и поскорей спустилась. Все собирались на прогулку. В одно мгновение в коридоре сделалось тесно, было уже не протиснуться назад в комнату, и я на время положила карандаши в свой шкафчик с нарисованной сливой.

«Смотрите, снег!» – пушинка из моей белой шапки неслась над площадью. Мы шли парами, красный дворец был напротив, гранитный розовый столп оставался справа, а пушинка взмывала, раскачивалась и тормозила в воздухе, как будто ей не было закона. Ее, такую белоснежную, в тот момент, когда смотрительница отойдет к другой, чтоб обменяться замечаниями по поводу сложной вязки косичкой, мог увидеть, высунувшись из кувшина, и кто-нибудь из белых. Я вырвала еще одну пушинку, и она тотчас же принялась подниматься вверх, изо всех своих невесомых сил желая непременно долететь до первой.

– Можно? – попросила девочка рядом. О! Кажется, наконец, на меня обратили внимание!

– Пожалуйста, – и я с восторгом склонила перед ней голову в пуховой шапочке.

Еще одна вольная пушинка кружила над площадью.

– Дай-ка и мне, – сказал высокий мальчик в очках.

Через несколько мгновений надо всей площадью парил снег пуха, но вместо того, чтобы падать вниз, он плавно поднимался вверх. Провожая его взглядом, я обнаружила, что в белесом небе бледные, как желтки в диетических яйцах, стоят одновременно и солнце, и луна. Млечный Путь еще не проступил, но все-таки я послала одну пушинку в то пространство, которое должно было родиться из моей головы и продолжало неуклонно строиться и возвышаться. Даже пушинка там могла оказаться важной. И если, беленькая, она была такой легкой и теплой, то, может, и не все белые были так безобразны.

«Снег, снег!» – орали мы в холодный воздух, и эти бутафорские хлопья наполняли нас восторгом, которого, казалось, могло хватить на всю жизнь.

После тихого часа, за полдником, как раз когда соседняя девочка в знак заключенной дружбы подложила мне в чашку свою пенку от кипяченого молока, воспитательница попросила тишины и вдруг выкрикнула, что сегодня были совершены два ужасных проступка: украдены цветные карандаши и испорчен календарь. «Тот, кто это сделал, должен признаться. На подходе большой праздник, и только честные дети смогут пойти на демонстрацию и кричать „ура“ вместе со всеми».

Сомнения одолевали меня. Странным образом здесь сходились два факта: карандаши, забытые в моем шкафчике с одеждой, и улучшенный календарь.

Молча я жевала печенье. Дети сопели и озирались по сторонам. Кто-то говорил: «Это Мишка, я видел!» Кто-то показывал на другого мальчика.

Но слово снова взяла воспитательница: «Если человек, который совершил дурной поступок, боится в нем признаться, то он не только вор и хулиган, но и трус, – разъяснила она. – Однако трус должен знать, что мы уже знаем, кто это сделал, и если он сам не признается, то наказание будет еще хуже».

В моем кармане остался черный карандаш, и я решила закрасить часть комнаты. Теперь на месте, где секунду назад я сидела над молоком с двойной пенкой, просто ничего не было. Черный прямоугольник. Как будто дверь, но кто ж захочет открывать такую черную дверь?

Кто знает, сколько времени мне пришлось бы просидеть за ней, если бы другая сама собой не распахнулась и в нашу группу не вошла курчавая полнотелая дама в белом халате. «Поздороваемся с нашей заведующей», – строго предложила воспитательница. Все вскочили из-за столиков и начали медленно подбираться поближе. В руках у Белого Халата была коробка, полная красных флажков с нарисованной на них звездой. Внутри звезды были молоток и месяц, немного похожий на кривой нож сапожника.

Я уже давно знала, что когда вырасту, то стану сапожником-айсором. При любой возможности я останавливалась у полуоткрытой стеклянной будки с сидевшим внутри маленьким смуглым человеком в черных усах и в синем халате. Изо рта у него торчали гвозди, а в руках мелькали то молоток, то ножи разной формы, то шила, то щетки. Он насаживал башмак на болванку и отделывал его то так, то эдак, со всех сторон. На крючках висели белые, черные и коричневые шнурки, вокруг лежали щипцы, куча старой обуви и пахло ваксой, клеем, разогретой на станке залежалой кожей, а главное – внеподчиненностью.