Так что флажки, принесенные заведующей, были ничего себе. «Когда заиграют марш, – сказала она, – мы должны будем выйти, каждый помахивая своим флажком». Но когда, наконец, и я подошла к коробке, воспитательница успела первой закрыть ее рукой: «Ну что, руки вот тянешь, а как признаться, у тебя язык к нёбу прилип?» Я подвигала языком. Ничего он не прилип! К счастью, воспитательница ошибалась. И я снова попробовала вытянуть свой флажок. В этот момент заведующая властно приобняла воспитательницу и что-то ей шепнула на ухо. Воспитательница кивнула и недовольно протянула мне красный флажок на тонком древке.
Из-за детсада теперь приходилось вставать, когда было еще совсем темно. На следующее утро, еще в полусне на меня натянули колготки. Фланелевое платье, чтобы не мешать сестре, без света я надела сама. В туалете при тусклой лампе, висевшей высоко-высоко, снова попробовала подсчитать маленькие кафельные квадраты, а в ванной, чуть разводя ладони, надуть мыльный пузырь. История с календарем за ночь забылась, и мне хотелось поскорей увидеть своих новых друзей.
Когда в передней мать начала надевать на меня салатовую шапку с огромным помпоном (на пуховой были теперь одни только дырки), лязгнул крючок, и из своей комнаты явилась Бабуся. Чуть покачивалась на длинном шнуре тусклая лампа без абажура, которую нам вкрутил какой-то Ильич, а из комнаты Бабуси тепло разливался свет желтого торшера. Бабуся и мать стали шипеть и приближаться друг к другу, а их угловатые большие тени выделывали невероятные выкрутасы на полу и на обоях. Я смотрела то на них, то на настоящих Бабусю и мать, которые вращались все быстрей и произносили всякие злые слова и заклинания. Мать отмахивалась от наседающей Бабуси красной мохеровой шалью. Шаль взлетала под лампой, и по стене пролетало легкое черное крыло. Голоса Бабуси и матери сгущались, взрывались язвительные восклицания, съезжали вниз на саночках насмешки и издевательства. Я трепетала того, что сейчас Бабуся превратит мать в кочан капусты или в червяка. Но этого не произошло, потому что мать вдруг упала. Она лежала, не шелохнувшись, на полу у края своей красной шали, как распластавшийся негр в луже крови на плакате
«Шлеп-шлеп-шлеп» – это отец пробежал босиком по темному коридору. «Трик-трак» – это Бабуся быстро накинула крючок в своей комнате. Отец поднял мать на руки вместе с шалью и понес в их комнату.
«Уйди отсюда, – буркнул он, заметив меня, – жди в передней». Притаившись у полуоткрытой двери, я увидела, как он укрыл ее одеялом.
Когда через какой-то тоскливый промежуток времени мы снова встретились, пришлось помогать ему меня одевать. Но шапку все-таки мы надели задом наперед, и ее капроновые завязки мешали.
Под проливным дождем и серым светом двора-колодца мы шли и молчали.
«Папа, – наконец не выдержала я, выбираясь подбородком из-под повлажневшего шарфа и запрокидывая голову как можно выше, – а что с мамой?»
«Закрой рот и не разговаривай на ветру, а то простудишься», – долетел до меня голос сверху.
Да уж. Ветер и правда дул сильный. Говорили, что, может быть, даже начнется наводнение.
Рим – фальшивая столица Италии… Он лишь идея, сценография… и, без сомнения, Рим никогда не станет современной столицей, матерью родины, наставницей страны, вдохновительницей нации, настоящей душой народа.
Со временем воспоминания о двух встречах с Валом приобрели какие-то новые оттенки. Ученые утверждают, что, для того чтобы влюбиться, достаточно долей секунды, а избранника мы чуем по запаху. И что, естественно, все это привязано к потомству. Но как же тогда однополая любовь? Или любовь тех, кто не может его создавать?
