Аппендикс полностью

– Добрый правитель – миф прекраснодушных, – не дослушав, дал ему отпор Вал. – Политика твоего якобы благородного Кеннеди мало отличалась от его предшественников и последователей. – Нежданно-негаданно свалившийся на нас Вал раскалялся в споре, словно юнец. Его праща трещала от натяжек. Казалось, он успел поучиться у вульгарных социалистов и явно поднаторел в политических дебатах. Лицо Чиччо, зажавшего холодную трубку в углу рта, кривила ироничная, чуть усталая улыбка.

– Как всегда, ты знаешь все лучше всех и даже о том, чему несколько исследователей посвятили свою жизнь. А дело между тем до сих пор не разгадано. Хуже того, новые всплывающие детали, гибель других персонажей делают его еще более запутанным.

– Ну, если ты о Мерилин Монро, я тоже не верю в самоубийство, но скорее сам твой справедливый государь и убрал ставшую ненужной любовницу. Обычная расправа политика с надоевшим, неудобным и даже опасным сексуальным объектом.

Чиччо красноречиво молчал. Видя слабое участие приятеля и невозможность поребячиться, Вал наконец переключился на меня. В его подчеркнутом и в то же время сдержанном восхищении промелькнула, как в поклоне, который он недавно отвесил мне у моста, старомодность.

Доплыв спокойным брассом по влажному воздуху до машины, где я оставила телефон, Чиччо неожиданно решил с нами проститься.

И так мы остались с Валом вдвоем, точнее, – наедине, и это показалось мне вызывающим. В натяжении нитей невидимых превращений, что вот уже несколько недель ткались вокруг нас, мне мерещилось, что меня лишают свободы выбора. «Рационально, – уверял меня голос разума, – ты бы никогда не остановилась на подобном мущине». И правда, то, что было им вызвано, как будто не имело к нему отношения. Земля шла трещинами, вздымалась, рычала под ногами с момента его появления, но это не было ни его виной, ни подвигом. Конечно, я почти его не знала, но первый сканер, через который мы неосознанно проводим любого встречного, кое-что высветил, и теперь я все больше убеждалась, что действую то ли вопреки, то ли несмотря на свое считывание. Даже его обаяние, которого ему было отмерено сполна, не помешало мне заметить, что некоторые очевидные вещи с ним нужно было проговаривать. Существование сословий, о которых тут так много говорилось, как будто могло помочь объяснить этот казус, хотя я по-прежнему не знала, к какому из них причислить саму себя.

Вал же, во всяком случае по рождению, принадлежал к четвертому. Не только он сам, но его дед и отец внешне походили на твердо идущего впереди мужчину с переброшенной через плечо курткой с картины Джузеппе Пеллиццы, которая сперва называлась Посланцы голода, потом Поток и Марш рабочих и только в конце и окончательно – Четвертое сословие. Часто она служила задником для сходок, митингов и собраний, которым Вал, как и все его поколение, когда-то посвящал большую часть своего досуга.

Обо всем этом я тоже узнала намного позже, а сегодня просто пыталась бороться с неловкостью и, не справившись, подумала, что пора бы уже и домой. Старенький синий Фиат Пунто застыл на обочине. Почти все остальные посетители панорамного холма разъехались, самоустраивающиеся каждый вечер на никому не нужную, кроме них, работу парковщики исчезли, и остались только лесные звуки, коты, ожидающие завтрака в ресторане «Зодиак», и огни города внизу.

В машине по дороге к дому я заметила, что мой мобильник переполнен сообщениями. Номер был незнакомым, и я не сразу поняла, кто их автор, называвший меня на «вы» и просивший прощения за беспокойство в такой поздний час. Лишь перечитав их несколько раз, я сообразила, что вместо имени какого-то Рожейро, который, судя по этим посланиям, пропал уже три дня как, я должна была подставить свою Лавинию. На мою ответную эсэмэску, не нашелся ли Рожейро за это время, его племянник Диего отвечал, что нет и что ему нужно было бы со мной поговорить, может быть, если можно, завтра утром, но что он все равно не спит… Именно это многоточие обнажило заглушаемый словами и знаками вопль о помощи.

Почему-то я не удивилась, когда Вал предложил поехать сразу же, словно дело касалось его друга или сына, и в этот момент его коренное четвертое сословие, о котором я, правда, тогда не совсем догадывалась, пришлось мне кстати. Конечно, необязательно принадлежать к рабочему классу, чтобы мчаться на помощь незнакомцам, но исконная простота и натуральность, с которой это совершалось, наводила на мысль о привычке к коллективным формам жизни, где собственную беду, злосчастье и радость было принято разделять со многими. А может, снова во мне позвякивали мечты или иллюзии о нарождающемся в лоне пролетариата универсальном человеке. Мечты, которым когда-то тоже положено было быть универсальными.