Вообще-то я не любила рабочих. Не любила как класс, хотя в этой нелюбви не было никакой идеологии, а только примитивный рефлекс и чувство детского противоречия. Слишком сильно их нужно было официально обожать и уважать в моем прошлом. Хотя рабочий день у тех, кто пахал в научных институтах, в журналах, оркестрах или в школах, был куда больше, а зарплата иногда меньше. В школе нас пугали рабочими. Что вот, мол, если будем тупицами и олухами, придется маяться и бить баклуши на заводе. Ведь иной причины идти туда не было. Считалось, что даже при бедности можно было оттуда выкарабкаться, цепляясь за всякие вечерние школы, университеты и силу воли. В старших классах, когда нужно было отрабатывать на фабриках или в мастерских, мне выпал хлебный завод. Медовые прянички, овсяное печенье, крысы-мыши, бегущие рысцой. Тетки-работницы тоже порой отгрызали от продукта и клали обратно на конвейер, многое потом падало не в коробки, а на влажные стружки, грязно покрывающие каменный пол. Мы поднимали снедь и расфасовывали на глаз по мешкам. Но запах все равно там витал головокружительный, хлебный. Постепенно я привыкла, и мое чистоплюйство мне стало казаться невзрослым. У рабочих была трудная жизнь, и мне вечно было перед ними неловко, что поздно встаю и ложусь, что все у меня как-то по-барски. «Трудящиеся! Пррр! Трудящиеся массы! Пррр!» – эх, ведь и меня порой из глубины подсознания подмывало куражно пропердеть губами, проезжая после бессонной ночи ранним утром мимо
После школы на год я стала рабочей. Зарабатывала я так много, что мне было стыдно перед родными и знакомыми, всякими творческими и научными работниками. Как-то раз начальник пригласил меня к себе в кабинет. Ленин чуть заметно улыбался с портрета, пока он запирал дверь на ключ. Я уже не была отроковицей, а в кармане у меня был тяжелый гаечный ключ. Просто так, не то чтобы он мне был нужен, но не зря же мне нравилось таскать в карманах бессмысленные вещи. Теперь, например, гаечный ключ мог, если что, открыть мне дверь, и я спокойно уселась в кресло. Начальник между тем встал на стул, а потом, подстелив газету, – на стол. «Кошмар, – подумала я, – будет вешаться. Извращенец. Хочет это совершить на глазах подростка». «Запылился, – кивнул начальник на портрет Ленина и снял его с крюка. – Хорошо работаешь», – любезно повернулся он ко мне с застенчивой улыбкой и провел руками по стене, на которой сохранилась более яркая краска. Стена вдруг открылась и привела его в шкафчик, заставленный батальоном бутылок с разноцветными жидкостями. «Ну, по коньячку?» – спросил он, слезая вниз.
Кроме починки фонарей мы развешивали флаги на мостах и зданиях перед революционными праздниками. Только теперь я поняла, почему, сшитые из алого и голубого сатина, они становились с каждым годом все меньше и развевались все менее густо. Ох, ну не впервые же добрую четверть мотков рабочие разделили между собой на платья женам! Вскоре защеголяла в красном цыганском платье почти до полу и я. Мать, подумав, выбрала между принципами и здравым смыслом, и мы появились у старенькой дореволюционной портнихи, получавшей двадцать три рубля пенсии и украсившей, вместо картин, свою коммунальную комнатку коробками из-под когда-то подаренных ей в годы изобилия шоколадных конфет. Это платье потом не раз приносило мне удачу.
Однажды незадолго до празднования дня Революции на машине-подъемнике, в спецовочке я заглянула в окна кабинета физики на четвертый этаж своей бывшей школы. Флаг уже развевался на фасаде, но, хоть это была и опасная сторона улицы при артобстреле, мне очень хотелось привлечь внимание ненавистного Палпалыча, который (м)учил меня всего лишь несколько месяцев назад. «Учащиеся! – позвала я. – Прррр!» Мой язык долго не мог остановить вибрацию. «Молодец! Школу – коту под хвост!» – ликовали мои коллеги. Вообще среди них была сильна взаимовыручка. Если кто-то набирался так, что переливало через край, его заботливо отсылали на больничный, благо рисков в нашей высотной электро-работе было немало, и без капризов за него сразу же чуть более твердо заступал другой. А в школе повышения квалификации, до обеда совершенно трезвые, они блистали знаниями по физике и научному марксизму. Может, не все рабочие были таковы, мои все-таки были электромонтерами и, как они сами говорили, интеллигенцией рабочего класса.
Все эти мысли взболтались во мне за несколько секунд для хорошей яичницы, которую я даже собиралась преподнести Валу, хотя с чего бы мне было рассказывать ему о своем рабоче-классном опыте, если о его я ничего не знала?
