Ходили на фабрики в Гарбателлу и Мальяну разговаривать с рабочими. У него это выходило не хуже, чем у папенькиных сынков из Париоли[96] с их проснувшейся совестью, хотя в то же время они и подкупали своей политической подкованностью, умением часами вести прения об абстрактном и отвечать на вопросы, которые он только собирался задать. – Не сбросить ли наконец навязанное иго? Не взять ли всю ситуацию в рабочие руки, создающие вещи, чтобы капиталистам не удалось засунуть весь мир в свой карман, как они это уже сделали, например, в Латинской Америке, где люди, лишенные имен, изувеченные пытками, безнаказанно уничтожались без следа? «Почему бы и нет, – сказали рабочие. – Вот у нас этим профсоюз занимается. Ну, и компартия».
Но в августе, когда советские вошли в Прагу, компартии окончательно подложили свинью.
До этого, правда, произошло много чего другого: например, в конце февраля он тоже был среди тех, кто занял университет. Он не был студентом, в его ситуации это было пока невозможно, но дело было не в личных интересах и возможностях. И пожалуйста, поднимите руку, кто не был на Валле Джулия[97] первого марта (причины: здоровье, географическая удаленность, неправильная дата рождения). У Вала с этим все было в порядке, и, конечно, он тоже бросал камни и все, что попадало под руку, в полицейских и то, что потом сказал Пазолини, что, мол, вы – студенты и буржуи, а они – бедняцкие дети, казалось ему натяжкой. Новый век срывал чины и нашивки, стремительно разрывал аорты казавшихся нерушимыми связей, гипнотизировал, заставляя входить в транс и безумно двигаться на сцене, как, например, никому пока не известный в их краях, похожий на Орфея Роберт Плант, который, кстати, родился тогда же, когда и он, был так же тощ, носил такую же царственную гриву и точно так же думал, что весь мир – в его руках. Конечно, Вал и сам при первой же возможности подчеркивал, кто тут пролетарий, а кто папашкин сынок, но и он, и сынки разделяли негодование против тех же людей и их махинаций, у них совпадали как чаяния, так и отчаяние. Тотальное братство охватывало в тот день всех, кто шел и бежал рядом, всех, кому было меньше двадцати пяти. Социальные классы тут были (пока) ни при чем. Кислородное голодание никак не подходило для их легких, сформировавшихся уже после необходимости пригибаться под пулями и сидеть в бомбоубежищах, и оно требовало повышенной дозы воздуха. Это был вовсе не каприз избалованных ребятишек, а вопрос жизни и смерти: дышать! Срочно, сейчас, сию секунду! Именно ради выживания выкидывались пыльные мешки прошлого, расчищались старые библиотеки, сжигались корсеты иерархий и галстуки-удавки. И коммунисты, которые для деда и отца были когда-то единственной опорой, тоже уже не канали на этом поле игроков. Взрывались, расчленяясь на мелкие кусочки, идеалы, в воздухе под пулями и слезоточивым газом носились обрывки речей Ленина, а Усатого можно было подвесить вниз головой за его же усы, примерно так, как когда-то другого героя на площади Лорето.
Миф о Советском Союзе был окончательно заколочен в гроб в двадцатых числах августа, когда кровавые звезды танков осветили чехословацкую ночь. «Прошло ровно тридцать лет с оккупации Европы Гитлером, чьим главным победителем считалась как раз страна коммунизма», – до последнего момента не умолкало крошечное Радио Прага, и в микрофон врывался скрип железных гусениц. По рукам ходили газеты с фотографиями растерянных и, как они, юных мужчин в форме, сидящих у орудий танков. Или других, тоже таких, как они, бросающих камни и бутылки, орущих на весь мир: «Убийцы, оккупанты, убирайтесь вон!»
Вскоре после этого он забросил изучение китайского. Мао тоже оказался тираном. Только студия Living theatre увлекла его на более долгое время. Театр, пытавшийся отказаться от обмана, театр жестокости, гасящий ее под пеплом настоящих костров, до поры до времени казался ему сильным средством, которое могло вылепить общество и действительность. Напасть на зрителя, пригвоздить его страхом, раздосадовать его на улицах, заставить очнуться и стать участником не всегда предсказуемого действия было здорово, хотя ходить в трико, как какой-нибудь Бэтмен, – и глуповато.
