По отрезку от теплой стельки из сапога забредшего на чай гостя, выстриженные шерстинки шуб, кусочки занавесок, волосы из расчески – все могло пригодиться для будущего. Даже ногти и козявки. Полиэтиленовый мешок постепенно наполнялся. Уже давно я мечтала о строительстве воздушного шара, но только теперь становилось понятным зачем. Хорошо, конечно, просто так кружить над полями и реками, но гораздо лучше лететь кому-то во спасение.
Несколько раз в неделю мы встречались с Наташкой под Александровской колонной. Не думаю, что для переговоров. Колонна была высоченной, и, куда бы ты ни отходил, она неумолимо начинала крениться именно в твою сторону. Наши отцы оставляли нас прохаживаться по площади вдвоем, а сами расходились в разные стороны. Дел у нас было невпроворот. Нужно было подготовить точный план и обдумать все подробности полета. Наташка говорила, что Анжела Дэвис сидит в тюрьме, в недоступной башне у скал, куда обычно заточают прекрасных принцесс. Чтобы подлететь к ней как можно ближе, – соображала я, – наверняка понадобятся канаты, и, например, веревки, на которые у нас вешали белье в ванной, могли прекрасно подойти.
Я не посвящала Наташку в хозяйственную часть, потому что и сама еще не решила, зачем мне нужны эти припасы: отцовские запонки, его носок, лоскутки, отрубленная лапка кролика, подаренная одной девочкой в порыве дружеских чувств, в кости которой со временем завелись червячки. Все это могло пригодиться для утепления или чтоб затыкать дырки в корзине и в шаре, который по дороге мог быть протаранен ветвями деревьев или потрачен градом.
Начиналась весна, полет мы назначили на май, но Наташка стала появляться у колонны все реже. Напрасно мы ждали ее с отцом, меряя шагами длину площади. Прождав ее в последний раз, я решила развивать план в одиночестве.
Прежде всего необходимо было научиться летать, и на всякий случай я решила перенести полет на лето. Начинать надо было постепенно и с небольшой высоты. Учения проводить ежедневно.
С разбега я вскакивала на табуретку, которую ставила в центре нашего узкого коридора, отталкивалась от нее и всеми силами старалась удержаться на высоте как можно дольше, забирая постепенно все вверх и вверх. С каждым разом получалось точнее, выше, и однажды я медленно пролетела до самого конца коридора по уровню третьего ряда сбитых из грубых досок книжных полок. Занозив по дороге ладонь, пораженная своим успехом, я грохнулась на пол. Вскоре я уже могла оторваться от земли на несколько сантиметров даже без помощи табуретки. Увлекаясь все больше, постепенно я стала забывать об обмундировании, обеспечении и самом летательном аппарате. Да и цель моих приготовлений отступала все дальше. В конце концов все мои мысли поглотил сам полет. И вот наступил день, когда, разрезая крыльями воздух, я ощутила возбуждающий хлад облаков. Несясь все быстрее, я повернула в сторону Невы. Внизу, на площади, у маленького прямого карандашика колонны одиноко стоял мой отец, ища меня взглядом.
Хоть я и не собиралась улетать в этот раз слишком далеко, а просто продолжала тренироваться, мне стало его жалко. Сейчас же мое тело потяжелело, и я медленно пошла на спуск.
Кажется, после этого у меня уже никогда не получалось подобающе набрать высоту.
Когда создаешь большую картину, сам оказываешься внутри нее.
Насчет правды в искусстве – так это, знаете ли, еще большой вопрос. И нам, может быть, всего дороже то, чего никогда не было.
Было около половины пятого. Как перегорающая лампочка, день темнел резкими скачками. Широкая улица обманчиво заканчивалась алтарем не моей родины. На ней снова начинался дождь.
Уж лучше бы отсиделась в сицилийском баре, куда зашла еще в три, надеясь отловить там старичка с коленкоровой тетрадью. Когда-то, предлагая мне уроки латыни, он упомянул, что это его обычное кофейное время.
