Оленька приостановилась на середине ступеней, размазывая капли дождя по лицу, и представилась нам во всем блеске: с огромным голубым пластиковым мешком, словно Дед Мороз, и точно, как у него, нос у нее был ярко-красным. Видно, уже изрядно набралась. Как назло, вынесло эту поганку из подземелья мне навстречу, как раз когда я хотела примерить на себя образ деятельной дамы, знающей не понаслышке о доброй дистанции и ходящей на культурные мероприятия не только из-за бесплатных фуршетов. Нехотя я стала спускаться по лестнице навстречу ничему хорошему, проклиная общие места, на которых почему-то и такому небанальному человеку, как Оля, суждено было непременно поскальзываться. А Рождество и правда мне вспомнилось не зря: в дверях показался монах с коробкой еды. В этой церкви под праздники помогали нуждающимся.
Пусть думает что хочет, – решила я, взглянув на Марио. Знакомство с пьяницей, скрывающей загадочную душу, могло придать скромному служащему черты героя какого-нибудь русского романа.
– Познакомьтесь, – представила я их, раздраженно принюхиваясь к Оле, которая, к моему изумлению, стала явно кокетничать, то задерживаясь своим сумасшедшим белым взглядом на добром лице Марио, то загадочно шаря им по сторонам. Да еще и присела, прям Анна Павлова, в каком-то козьем книксене при пожатии руки. Марио же, как мне казалось, делал явные усилия скрыть, что он шокирован убогим видом моей знакомой. Мне мерещилось, что он улыбается иронично и натянуто, и я еле сдержалась, чтобы не обругать его буржуазным слюнтяем. Оба меня бесили, но потом я все-таки взяла себя в руки. В конце концов, мне хотелось пойти с ним на выставку, и нужно было отделаться от этой бомжихи. Но абсолютно неожиданно Марио решил пригласить и ее. Поскольку мы с Олей говорили по-русски, он не был уверен, что она маракует на местном, и потому, любезно улыбнувшись, он произнес фразу, от которой мне сделалось просто кисло:
– Если твоя подруга хочет присоединиться, то мы можем пойти на выставку все вместе.
Выставочный дворец был буквально в двух шагах, и мне ничего не оставалось делать, как обратиться к Оле с предложением, но она уже сама все поняла и жеманно улыбнулась: «С удовольствием, я ведь так люблю изобразительное искусство». По-русски это прозвучало бы претенциозно или наивно, но здесь это были самые простые, бытовые слова.
Я зло подумала, что, видно, не случайно мы встретились с ней на паперти как раз той церкви, от которой в Средневековье отправлялась ежегодная процессия вдовиц в надежде подцепить претендента.
В кассе Марио каким-то лихим жестом вытащил из кармана деньги, сложенные в блеснувшем золотом зажиме. Тогда я еще не подозревала, что он относился к, казалось бы, сгинувшему на тупиках и перекрестках товарных отношений типу рыцарей и трубадуров, и попыталась подсунуть ему хотя бы свою часть. Оля осталась равнодушной к нашей борьбе, но зато проявила характер, так и оставшись застегнутой на все пуговицы мокрого балахона, хотя все-таки от полиэтиленового мешка ей пришлось на время отказаться.
На выставке была тьма народу. Кто-то тут просто прятался от дождя. В залах было не так и холодно, но меня знобило. Я постоянно ожидала какой-нибудь выходки со стороны Оли и боялась потерять ее из виду. Марио тоже не отставал от нас ни на шаг, в общем, только во втором зале я посмотрела на холсты, и мгновенно цвет чуть ли не сбил меня с ног. Он выплескивался из рам, заливал собой все пространство и пробивал даже со спины. Просто отрезы непрекращающегося цвета и света. Или тьмы. Чаще всего – два-три цвета, разделенные детской горизонтальной полосой. Тишина картин была подозрительной, хотя откуда-то издалека иногда доносился крик. Сильный порыв, какой-то тихий смерч вырывался из них и затягивал внутрь, хотя было понятно, что оттуда можно было бы и не вернуться.
Отойдя на шаг от полотна, я заметила Олю, которая застряла перед прямоугольником двух кусков шафранового света, с тонкой канареечной полосой посередине и с охрой как будто садящегося солнца поверху. Она стояла не шелохнувшись, будто зачарованная природным явлением. Как громом поражен, Марио тоже врос перед вписанным в охру кроваво-красным цветом с тонкими полосочками света, словно рельсами, посередине.
Встретившись взглядом, мы явно оба подумали, что на эти куски материи нужно смотреть в одиночку. Пройдя по второму кругу, я снова наткнулась на его распахнутое лицо подростка. Темные выпуклые глаза не отрывались от холста. Увидев меня, он сразу же преобразовал мускулы и надел ироничный вид. Никаких слов восхищения. Пожалуйста, никаких слов вообще, и, улыбнувшись друг другу, как две старые лисы-дипломатки на пенсии, мы с облегчением хватились Оли. Нигде ее не было. В тихом ликовании, лишь для проформы второй раз заглянув в туалет, я увидела ее сгорбленную спину. Плеская воспетой римской водицей себе на лицо, она вздрогнула от оклика, как будто увидела меня не в общественном туалете, а в своем будуаре.
– Марио приглашает нас что-нибудь выпить, – позвала я, стараясь не смотреть на нее.
