Нечеткая фотография, на которой курносый мальчик с чубчиком стоял, прислонясь к стволу липы, рядом с веселой девчонкой в обнимку и котенком на общих руках, – вряд ли была ему так же нужна, как Оле, и она стащила ее из отцовской коробки. Под лупой внимательно она рассмотрела большие глаза и тонкие губы. Ей хотелось знать об этой девочке с двумя родинками на щеке все больше: на какой улице жила, как звали родителей, в какие игры любила играть. Отец уставал повторять, что помнил не так и много и что, кроме фотографии, от Раечки ничего не сохранилось, – родственникам тех забитых экзекуторами жертв вспомнить было не о чем. Их просто здесь или вообще нигде не осталось. От его матери вот хотя бы сохранилась повестка о смерти. Да ему, если правда, и незачем было вспоминать о Рае и о том, что произошло тогда с теми людьми, и он лишь ускорял шаг, проходя мимо рва.
Бродя по парку, Оля жалась к липе, что все так же стояла у бывшего когда-то церковью склада. От тени листвы, от ее шороха била дрожь. Что это за тени сновали вокруг, что шептало дерево? Однажды ее рука как будто сама вырезала на коре имя «Рая». «И Оля», – процарапала она пониже на следующий день. Липе было больно, но это было необходимо. Оля затыкала уши, даже когда резали свинью. Свинья не хотела умирать. Курицы тоже догадывались о замышляемом убийстве. А что же должна была ощущать Рая?
Однако отец говорил не полную правду. Совсем недалеко от них все еще существовали двое из тех детей, которых не смогли убить до конца. Они улизнули от убиения, но теперь наотрез отказывались говорить о нем. Жили замкнуто, бездетно, с соседями были вежливы, но не более того, а дед-великан почему-то кланялся им, низкорослым, при встрече.
– Русский народ кончился, – иногда восклицал он, отрываясь от какой-нибудь чудной книги с витиеватыми буквами, – остались только дети стукачей, палачей и лизоблюдов.
– А моя мама, дочка твоя, кто тогда, деду? – каверзно допытывалась Оля. – От стукачей, палачей или от лизоблюдов?
– Видит Он, – и дед указывал вверх, – что я ввек не доносительствовал, да и палачом никак не был. Что ж, тогда лизоблюдом пусть нарекут, раз живот не сложил в этой бойне. Ушли лучшие, убили и растерзали лучших. Осталось то, что осталось. Но все, что стряслось, – спохватывался он, – наказание за обливанство. А также за пьянство, которое следом за ним потянулось, как нитка за иголкой.
Дедовы признания шли не только вразрез с Олиным ощущением собственной неповторимости, если даже не величия, но и против шерсти школьных, вполне доказуемых знаний о прогрессе и эволюции, против ходящей в ней ходуном радости, против ветра, что задувал и в их провинциальный мирок мощью ускоряющейся новизны в виде магнитофона
А мимо рва чуть позже она начала проходить по два раза в день, дорога в школу пролегала именно через него. Там, в роще, которая становилось лесом, стоял странный памятник. Иногда Оля заходила вглубь и из тишины пыталась выудить давние звуки. Страх превращался в сосредоточенность. Почему-то ей хотелось знать всех, кто погиб здесь почти сорок лет назад, поименно.
Однажды летом, босоного пыля по дороге к подруге, она приметила в роще яркие платья четырех девчонок помладше. Свернув, Оля догнала их. С корзинками, полными ягод, они смеялись. «Не знаете, что ли, что грешно ходить по костям?» – схватила она одну за руку, успев удивиться, что говорит почти тем же голосом, что и мать. Девчонка вырвалась, мелькнули платья да сарафаны.
Пожалуй, запах, который она вдыхала в последующие мгновения, поднося все ближе и ближе к ноздрям брошенную корзинку, и был запахом счастья и свободы. Эти «свобода» и «счастье» пока еще не превратились в безликие и полые звуки, а были физическими, конкретными величинами. Свобода – выходить в одном платье, счастье – сигануть ночью в реку нагишом, просыпаться в стогах сена, упадать в заросли колокольчиков, иван-да-марьи, ромашки и дремы, ожидая, когда же бабочка перепутает тебя с цветком. Было около трех дня знойной середины короткого лета. Но, как всегда случается при подходе к любой середине, обостренным предчувствием конца от нее почти незаметно отколупываются кусочки, и в этом переливающем через край цветении уже свербил запах осени.
