Дитиери холодно наблюдал, как я меняю отвратительные рабочие лохмотья на свою лучшую одежду. Я поставил десерт на длинный деревянный поднос и выбрал двух подавальщиков, чтобы нести его. В обеденном зале я подал каждому из гостей его пирог, начав с мессера Лоренцо, который пытался поймать мой взгляд. Однако я держал на лице профессиональную маску и обходил вокруг стола, пока не дошел до Барони. Я вручил ему его пирог, а он повернулся ко мне и сложил лицо в чудовищную гримасу: горделивая, благосклонная, благодарная улыбка от имени восхищенных гостей. Я его проигнорировал. Тессина смотрела в пространство, притворяясь, что слушает мессера Лоренцо, который разглагольствовал о правах на добычу квасцов. До меня вдруг дошло, что я больше никогда не буду стоять так близко к ней. Как легко было бы наклониться и припасть губами к белому склону ее шеи. Вместо этого я сосредоточенно закатал рукава, открыв запятнанный кровью платок, все еще обвязанный вокруг раны на моей руке. Тессина подняла глаза, взглянув на меня так, как благородная дама смотрит на слугу. Все выглядело идеально, кроме ее глаз: они были пусты. Наверное, мы стали зеркалами для опустошенности и отчаяния друг друга. Ее взгляд устремился к моей руке, потом она отвернулась обратно к мессеру Лоренцо и его квасцовым шахтам. Я взял последнюю порцию десерта и аккуратно положил на ее тарелку.
– Странный факт, моя госпожа, – сказал я. – Англичане, как я слышал, называют корочки своих пирогов удивительным словом. Они зовут их гробами.
Барони, чья улыбка прилипла к лицу, словно бархат, прибитый к сломанному стулу, поднял крышку своего пирога и заморгал от облегчения. Мессер Лоренцо уже ел.
Тессина очень медленно взяла ложку. Она приподняла корочку пирога с одной стороны, с другой – и сняла совсем. Я был уверен, только она видит то, что внутри: маленькое кроваво-красное сердце в кристально прозрачном желе, в гнезде из розовых лепестков. Она поколебалась, еще раз взглянула на мою перевязанную руку и закрыла глаза. Потом наклонила голову и очень осторожно погрузила ложку в желе. Всюду вокруг нее гости закапывались в свои пироги и провозглашали тосты за грядущую свадьбу, столь явственно благословленную Фортуной. Ложка Тессины поднялась с красным лакомством, и это были остатки моего сердца. Я отступил назад, поклонился в никуда и никому, потому что никто на меня не смотрел, и покинул палаццо Барони.
На следующее утро о пире знала вся Флоренция. Как какой-то мальчишка приготовил траурный пир, чтобы отметить быстро приближающуюся свадьбу Бартоло Барони. Как он подал Бартоло черного барана с обвисшим членом и сотню других черных блюд, так что казалось, будто стол засыпали углем. Как мессер Лоренцо де Медичи выл от хохота, а Бартоло пытался спасти лицо… Как именно, кстати? Что на самом деле сказал Барони – не передавалось. Бродило несколько слухов: что он нанял убийцу или даже нескольких, дабы покончить со мной; он помер от унижения; обожрался до ужасного приступа подагры или апоплексического удара, а то и паралича; вышвырнул Тессину из своего дома; женился на ней прямо сразу и там же. Первый слух меня, конечно же, тревожил, хотя я знал, что остальные – полная ерунда. Но тем вечером, после странного дня на кухнях Медичи, когда все работники перешептывались обо мне, меня вызвал мессер Лоренцо.
Это уже перестало быть столь экстраординарным событием, как за пару недель до того. Меня за это время вызывали трижды, всегда втягивая в разговор на какие-то глубокие темы, в которых я не разбирался и с которых старался вернуться обратно к еде. Только один раз, когда великий человек, весьма неожиданно, заговорил мечтательно о любви своего деда к простой пище Флоренции, я предложил ему посетить Уголино, торговца рубцом. В шутку, конечно: я не мог вообразить Великолепного, уплетающего рубец из глиняной миски посреди рыночной толпы. Однако он ответил, что прекрасно знает рубец Уголино и совершенно со мной согласен.
Мы всегда беседовали в обеденном зале после еды. Однако в тот вечер меня провели в обнесенный стенами садик, расположенный в самом сердце дворца, – это место я только мельком видел сквозь полуоткрытые двери. Со странным ощущением, будто лезу туда, куда не следует, я вышел на засыпанные гравием дорожки, расходящиеся от центрального пруда и разделяющие ухоженные газоны с низкими изгородями из лавра, самшита и мирта.
Мессер Лоренцо в одиночестве сидел на каменной скамье. На коленях у него лежала книга. Услышав хруст моих шагов по мелкому гравию, он закрыл и отложил книгу, а потом повернулся и стал наблюдать за мной. Я чувствовал себя совершенно не в своей тарелке и не знал, чего от меня в данном случае требует этикет, поэтому просто остановился в паре шагов от скамьи. Мессер Лоренцо поманил меня ближе, хотя и не показал, что мне можно сесть.
– Ты человек нынешнего дня, – сказал он и, к моему облегчению, ухмыльнулся; это была та же маска веселого озорства, какую я видел прошлым вечером.
И кажется, он хотел поделиться именно этим озорством.
– Разве, господин мой?
