Мы сворачиваем к корпусу номер пять, и я снова чувствую странный холод в животе, мерзкое предчувствие неизвестности. Ненавижу больницы: тягучие, как ириска, дни, подделка нормальной жизни. Я трижды лежала в больницах с подозрением на аппендицит, а он всё ещё при мне! В последний раз это случилось два года назад, зимой. Я пришла из школы и почувствовала странную тяжесть внизу живота. Потом тяжесть превратилась в рыбу-меч, которая стала тыкаться в мои внутренности, пытаясь выбраться наружу. Я сидела за столом, роняла слёзы в учебник и от спазмов не могла вдохнуть. Она вызвала скорую, а потом принялась орать на меня: «Чего разнылась?! Соберись! Не реви!» Наверное, она хотела орать не на меня, а на мою боль. Так, ей казалось, она делает что-то полезное. Через пару дней в больнице я проснулась, а простыни в крови, и поняла, что это значит. Медсестра дала мне прокладки. Но от знания легче не стало. Наоборот. Она говорила, что однажды это случится, но почему никогда не объясняла КАК? Почему я должна была вытерпеть это в одиночку? Позже она передала мне в больницу записку: «Горжусь тобой, моя маленькая женщина». Я её порвала.
Предчувствие взрывается в моей груди ледяной бомбой. Что Анька хочет мне показать? Что за закрытая больница такая? Что здесь делают? Точнее, что здесь делают
Так, стоп, обрываю я себя. Что за бред? Всё-таки я слишком много сериалов смотрю и читаю фанфиков. Но ледышку в груди это не растапливает. Вот сейчас я всё и узнаю…
У пятого корпуса Анька идёт не к входу в подъезд с дверью нараспашку, а сворачивает с тротуара на ровный коврик весенней травы, в котором уже намечается небольшая дорожка. Нос регистрирует запах гречневой каши и варёного мяса. Рот против воли заполняется слюной, хотя мне и не до еды сейчас. Анька встаёт почти под окнами, берёт меня за руку, как маленькую.
– Что мы тут делаем?
– Молчи и смотри.
И показывает в окно первого этажа. Сначала я не могу ничего разглядеть за пара́ми кипятка и снующими туда-сюда из темноты белыми пятнами. Но зрение быстро приноравливается, и я начинаю различать людей в белых халатах и высоких колпаках, как в советских фильмах, где показаны столовки и рестораны. И слышу. Гремит посуда, шумит вода, из-за этого женщины не разговаривают, а кричат друг другу. Только так я понимаю, что все эти люди в халатах и колпаках женщины.
– Девчонки, в третью палату генерала привезли! – кричит, смеясь. – Кто себе возьмёт?
– У меня уже три полковника в десятой, – отвечает, судя по голосу, полная дама. – Это как полтора генерала.
– Женька, это твой, Свиридов! Ждёт не дождётся!
– А чё сразу я? – возмущается голос, скучающий по сигарете. – У меня вон в пятой мальчики лежачие, я с ними и так полдня возиться буду.
– Генерал расстроится! Просил, чтобы к нему та самая девушка обед привозила, что в прошлый раз.
– Перебьётся. Я все его анекдоты похабные уже слышала.
– Отдай мне генерала, Жень! Я ему новых расскажу!
Я чуть не захлёбываюсь вдохом, когда слышу этот голос. Не помню, когда в последний раз слышала в нём звенящие весёлые нотки, и слышала ли вообще. Этот голос больше подходит женщине (скорее, девушке), память о которой сохраняют фотографии у нас дома. Она опирается на подоконник обеими руками, тело в халате сияет навстречу свету, а голова повёрнута назад, к женщинам, словно она не решила до конца, где хочет быть. Повернётся до конца – увидит нас. Я хочу спрятаться, но застываю на месте.
– Да забирай! – отвечает прокуренный голос.
Женщины смеются все вместе, и я наконец вижу её лицо таким, какое оно должно быть на самом деле. Смотрю – и не могу отвернуться. Даже если она заметит меня сейчас и потом не простит. Я знаю, что должна это запомнить, навсегда вбить в копилку памяти. Этот миг длится недолго. Что-то пиликает странно, она уходит от окна, и чуть позже слышу крик, вроде как из другого конца кухни:
– Дочка пришла! Я сейчас ей вынесу и вернусь!
– Ага, давай!
– Мы на входе в корпус, – не сразу понимаю, что это Анька говорит рядом со мной. По телефону. А потом кладёт трубку – и уже мне: – Пошли.
