На гастролях часто случались различные, забавные казусы. К примеру, однажды, в два часа дня у меня дома раздался телефонный звонок. Звонили из Харьковского оперного театра с просьбой срочно приехать к ним и выручить их. У них шел Фестиваль оперного искусства. Но внезапно заболел тенор, который должен был петь Альфреда в «Травиате». Я понимал, что не могу успеть к началу спектакля. Даже если бы мне удалось достать билет на самолет, я все равно приехал бы с большим опозданием. Однако руководство театра уверило меня, что они задержат спектакль, что машина будет ждать прямо у трапа, только, чтобы я приехал. Я помчался на аэродром. К счастью, билет на ближайший рейс до Харькова в кассе был. У меня с собой никаких вещей не было, т. к. после спектакля я сразу же на поезде возвращаюсь в Москву. Единственное, что у меня было – это маленький «дипломат», внутри которого лежала коробка с гримом. Для экономии времени, я решил, что надо, пока я лечу, загримироваться прямо в самолете. Откинув столик, я достал коробку с гримом и начал себя разукрашивать. Сидевшие рядом со мной или близко от меня люди, спокойно наблюдали за процессом. Они, вероятно, поняли, что, наверное, так и надо. К посадке самолета в Харькове я все успел сделать – наложить тон, усилить брови и ресницы и т. д. Опять же, чтобы сэкономить время, когда самолет уже приземлился и катил по взлетной полосе, желая выйти одним из первых, я прошел в передний салон самолета. Вот тут-то и началось. Люди в переднем салоне, которые не видели процесс моего преображения, стали тихо возмущаться. «Безобразие, что только молодежь себе позволяет» и т. д. Меня это внутренне очень веселило. Когда я вышел из самолета, никакая машина у трапа меня не ждала, поэтому мне пришлось идти к аэровокзалу и немного покрутиться там. Харьковский аэровокзал являлся очень интенсивным пересадочным пунктом на разных линиях, поэтому рядом с вокзалом всегда была большая толпа народа. У всех, при виде меня, рты просто открылись и глаза вылезли из орбит. Я думаю, что если бы около Харьковского аэровокзала сел инопланетянин, то реакция была бы не такой изумленной. Конечно, увидеть вживую крашеного мужика, это… Да еще на ярком солнечном свете, который очень выделяет и усиливает театральный грим. Слава Богу, мой «выход» длился не долго. Меня скоро встретили и увезли в театр. Сейчас, я думаю, на такой мой внешний вид не обратили бы большого внимания. Чего только сейчас нет, и кого только не встретишь сегодня. Но в те времена это просто был нонсенс. Эту историю я часто вспоминаю.
Еще один забавный случай из гастрольной жизни. Однажды меня пригласили выступить в роли Ленского в г. Душанбе. Самолет немного задержался, и я приехал прямо к началу спектакля. Конечно, я ни с кем не успел познакомиться. И вот уже идет первый акт спектакля, я стою за кулисами, скоро мой выход, и вдруг я понимаю, что не могу различить, кто Татьяна, а кто Ольга. Обе певицы – таджички. У них очень похожие лица. А к кому же мне нужно подойти и спеть: «Я люблю Вас, Ольга» – непонятно. Положение спасла сама Ольга, она подошла ко мне и все мои сомнения отпали. Но все это стоило, конечно, нервов.
Однажды мы с нашим баритоном Юрием Григорьевым были на гастролях в Ашхабаде. Идем мы с ним по центральной улице, и мой взгляд привлекает надпись на крыше: «Пусть всегда будет солнце». Мы с Юрой очень посмеялись. В 50-градусную жару, когда никуда от солнца не скрыться, увидеть вот такую надпись – это очень вдохновляет.
Обмен певцами между оперными театрами – очень полезное дело. Иногда, когда не было своей замены, в Большой театр приглашались и солисты театра Станиславского и Немировича-Данченко. Но это бывало очень редко и всегда с каким-то скрипом, с каким-то трудом. А ведь можно было бы, пригласить достойных певцов из театра им. Станиславского, заключить с ними договор, провести репетиционную работу, чтобы всегда была готова замена заболевшему певцу. Певцы ведь очень уязвимые люди, легко цепляющие всякую инфекцию. Так же и солисты Большого могли бы выручать театр им. Станиславского, когда это требовалось бы. Почему-то это всегда вызывало болезненную реакцию администрации и большие трудности. Администрации было проще, чтобы пел больной певец. Качество пения с него уже никто не спрашивал, лишь бы допел. А что будет потом с этим больным певцом? Над этим вопросом никто никогда не задумывался. А я знаю случаи, когда после такого пения в больном состоянии певец навсегда лишался голоса. Есть ли смысл так рисковать? Не дороже ли это выйдет, в конце концов?
