Но это не Пушкин и не Чайковский, это опера каких-то других авторов. Этот длиннющий стол от портала до портала, который стоит весь спектакль, вызывает большой вопрос. Сначала он зрительно утомляет, а потом и раздражает. Понятно, что это большой подарок для постановочной части, не надо все время переставлять декорации. Но, все-таки, спектакли ставят для публики, а не для удобств постановочной части. Кроме того, создается впечатление, что режиссер не очень внимательно ознакомился с либретто оперы. К примеру: сцена письма Татьяны. Непонятно, почему Татьяна стала писать письмо в столовой. Как это девушка, которая, конечно, боится, что ее замысел раскроется, стала бы вот так открыто писать письмо в столовой. А если кто войдет? По тем временам писать письмо мужчине и открываться в своих чувствах к нему – это позор. Конечно, либреттист Константин Шиловский это прекрасно понимал, и поэтому у него Татьяна писала письмо ночью и в своей спальне, чтобы никто не мог это увидеть. Смотрим далее. Татьяна поет: «Дай, Няня, мне перо, бумагу, да стол придвинь, я скоро лягу». Сразу возникает боязнь за Няню, как же она, старенькая, сможет сдвинуть этот огромный, длиннющий стол? Не проще было бы Татьяне самой придвинуться к столу? Так оно, конечно, и случилось. Но тогда зачем было просить ее придвинуть стол? Можно же было эту фразу Татьяны чуть-чуть укоротить. Например: «Дай, Няня, мне перо, бумагу ………я скоро лягу». Тогда сценическая логика не была бы нарушена. А Петр Ильич, думаю, не обиделся бы. Но и это не все. Утром приходит Няня. Куда она приходит? В Спальню? Нет, она приходит все в ту же столовую и поет «Пора, дитя мое, вставай». А почему она пришла в столовую? Она что знает, что Татьяна часто спит в столовой? Может быть, она знает, что у Татьяны «не все дома»? Но, ни у Пушкина, ни у Шиловского нет никакого намека на это. Да, наверное, и Ларина, если бы узнала о причудах дочери, весьма бы возмутилась. А если представить, что Няня пришла в спальню, и не найдя там Татьяну, пошла искать ее по дому. Тогда она должна была войти совсем с другими словами. Что же касается сцены дуэли… А сцены дуэли-то просто нет. Ленский и Онегин, по воле господина Д. Чернякова, все в той же столовой Лариных, отнимая друг у друга заряженное ружье, произвели случайный выстрел, который и убил Ленского. Кто нажал на курок, неизвестно. По сути дела, произошел заурядный несчастный случай. Но, почему же тогда в следующим акте Онегин поет: «Убив на поединке друга…». А на каком поединке? Поединка-то не было. И убийства тоже не было. А был банальный несчастный случай. И поэтому Онегин не может далее петь… «где окровавленная тень ко мне являлась каждый день!» Нет, после несчастного случая никакая тень являться не будет. В этой постановке можно найти еще много несуразицы. Жаль. Господин Д. Черняков, конечно, талантливый и модный режиссер, но… моды, ведь, проходят, времена меняются. Великие предшественники оставили нам нравственные ориентиры – традиции русской культуры. Традиции – это культурный код нации. И переформатирование таких традиций ведёт к утрате национальных корней! Вот о чем не надо забывать. Мое мнение таково: использование сцены Большого театра, его высокопрофессионального оркестра и хора для различного рода экспериментов в опере, по меньшей мере, не разумно. Это можно назвать «выпуском пара в трубу». Кстати, практика показала, что за последние годы ни одна из экспериментальных постановок на сцене Большого не имела значительного успеха. А для экспериментов в Москве сейчас есть несколько хороших оперных театров. Вот там-то сам Бог велел экспериментировать. Большой же должен быть своеобразным действующим музеем, эталоном классической оперы. Почему-то ни у кого не вызывают возражения, когда сохраняют старые паровозы, старые автомобили, которые являются все еще действующими. В прошлом году мне удалось увидеть на московских улицах автомашину марки «Руссо-Балт», выпущенную еще до революции – в прекрасном состоянии и на ходу. Почему нельзя сохранять спектакли Покровского, Баратова, декорации художника Вильямса? Ведь тот же «Евгений Онегин» Покровского мог бы хотя бы раз или два в месяц быть показан публике. И параллельно могла бы идти и постановка Чернякова, для сравнения. От этого была бы только польза. Вообще, я бы на сцене Большого ставил ТОЛЬКО классические оперы. Понимаю, меня могут обвинить в консерватизме. Возможно, но мне жаль терять истинные произведения оперного искусства.
В апреле 1969 года внезапно оборвался мой роман с ученицей Нины Львовны Дорлиак. К сожалению, моя подруга должна была вернуться домой к больной маме. Мы очень любили друг друга и собирались официально оформить наши отношения. Но это внезапное расставание было для нас, как нож в сердце. Мы оба понимали, что наше расставание будет навсегда, что мы никогда больше друг друга не увидим. Так оно и случилось. Проводы были равносильны тому, как провожали на войну, т. е. зная, что навсегда. Я испытал очень сильный эмоциональный стресс.
