Я очень любил петь эту партию. На первом моем выступлении в этой партии со мной произошел забавный случай. Я уже частично описывал занавес Большого театра. Но я не написал, что занавес имеет очень большой вес и значительную массу. Когда занавес закрывают, то всегда двое рабочих сцены с двух сторон держат края занавеса, чтобы он не зацепил что-нибудь на сцене. Если на пути занавеса стоит, например, стул или еще что-нибудь, то эти женщины отводят занавес в сторону, чтобы не смести их. Но рабочие управляют только краем занавеса. А сзади идут еще мощные складки, и при быстром закрывании (если это надо по решению оперы) эти складки превращаются в могучий инструмент, который, из-за своей большой массы, сметает все на своем пути. И вот в конце третьего действия, когда Малюта Скуратов объявил, что Иван Грозный выбрал себе в жены Марфу, все на сцене падают ниц перед царской невестой. Это конец действия. И при этом очень быстро закрывается занавес. В связи с тем, что это был мой первый спектакль в роли Лыкова, то я еще не знал коварного свойства занавеса. Я опустился на колени близко к рампе. И вот я стою, вижу, что занавес закрывается и вдруг, какая-то неведомая мне мощная сила подхватывает меня и несет на середину сцены, к радости всех, кто в это время там находился. Я ничего не понимаю, но я летел, как пушинка (а во мне все-таки 80 кг.) или как стрела, пущенная из лука. Оказывается, это та самая вторая складка, которая имеет очень большую массу и инерцию, и ни кем не управляется. При быстром закрытии занавеса она просто обладает силой катапульты. И вот меня легким и мягким ударом и выбросило на средину сцены. Хорошо, что занавес уже к этому времени закрылся, т. е. из публики ничего видно не было. Но все очевидцы сказали, что у меня был очень красивый полет. Больше я никогда к краю рампы не становился.
27 декабря 1970 года в Большом зале консерватории в концертном исполнении давали оперу Рахманинова «Скупой рыцарь». Я спел там партию Альбера. Дирижировал замечательный дирижер, замечательный музыкант Г. Н. Рождественский: у него удивительные руки и удивительный, очень вышколенный в то время оркестр (БСО). Оркестранты повиновались буквально каждому движению его мизинца. У Г. Рождественского очень ясная мануальная техника. Не понять его было просто невозможно. Он всегда давал вступление солистам с таким доброжелательным посылом и улыбкой, как бы приглашающей запеть, что надо быть очень тупым человеком, чтобы не вступить. После спектакля Геннадий Николаевич написал мне на программке «Талантливому певцу – музыканту Денису Королеву с благодарностью за Альбера, в ожидании Рихарда Штрауса. Г. Рождественский» Здесь я немного поясню. У меня дома есть партитура романсов Рихарда Штрауса для голоса с оркестром, которую я купил в Вене. Такой партитуры не было даже у самого Г. Рождественского, хотя у него дома огромная нотная библиотека, полная редких изданий. Он очень заинтересовался такой партитурой. И мы собирались спеть эти романсы с оркестром. Вот на это он и намекал. К сожалению, я не помню, по какой причине, но этому сбыться было не суждено.
В мае 1971 года дирижер Б. Э. Хайкин, наш баритон А. А. Федосеев и я были приглашены в оперный театр города Лейпцига на спектакль «Травиата». Как и в прошлый мой приезд с Г. В. Олейниченко, почему-то нас на аэродроме опять никто не встретил. Возможно, это особенность этого театра. И вот мы втроем стоим и гадаем, что же делать. Вдруг, видим, бежит какая-то девушка, подбегает к нам и спрашивает у Хайкина: «Скажите, пожалуйста, Вы, случайно, не Хайкин?» Ну, Борис Эммануилович никогда не пропускал случая, чтобы не пошутить, поэтому он сразу же ей ответил: «Да, я Хайкин, совершенно случайно!». В постановку театра мы легко вписались, и спектакль прошел очень хорошо. Публика и музыкальная общественность Лейпцига очень горячо принимала наши гастроли.
Газета «ЛЯЙПЦИГЕР ФОЛЬКСЦАЙТУНГ» 1 июня 1971 года написала в статье
«Блестящая «Травиата» с московскими гастролерами».
