Аритмия полностью

Нечаянно соприкасаемся пальцами, и он забирает чертов платок гораздо дольше по времени, чем следовало бы. Вряд ли этот преднамеренный жест ускользает от внимания присутствующих, но я сейчас в ступоре. У меня в ушах до сих пор звучит весь тот ужас, который творился здесь.

— А как насчет поиграть в медсестру, Арсеньева? Не? — откровенно издевается.

Зачем напоминает мне о Питере… Сейчас. Да еще и при Сереже.

— Обойдемся без этого.

Спешно выдергиваю свою ладонь из его. Кожа горит. Будто ожог получила…

Кивает. По-прежнему удерживает мой взгляд, и я успеваю заметить, как уголок его разбитой губы глумливо дергается вверх.

Прижимает платок к носу, и белоснежная ткань мгновенно пропитывается кровью.

Свет фар заливает темную парковку. Знакомая машина резко тормозит, после чего из нее выходит Рома.

— Не пооонял, Ян… что за на хер? — приближаясь, тянет обеспокоенно.

— Беркут, глянь по-братски, зубы целы? — задает в ответ, как ему кажется, главный вопрос. — Погоди…

Сплевывает кровь, улыбается диким оскалом.

Ненормальный…

— Целы. А что, собственно, произошло? — Рома помогает ему встать.

— Заварушка небольшая.

То есть он вот так это называет, да?

— Выглядишь дерьмово, друг…

— Тоже мне новость.

— Ян, давай к врачу поедем, а? Я что-то переживаю, — щебечет и заботливо вьется вокруг него Инга. — Просто жесть. Ты весь избит. Тебе очень больно?

Отворачиваюсь.

— Идем, Сереж. Дальше, думаю, они сами справятся.

Матвеев берет меня за руку, и мы отправляемся к остановке. Он молчит. Я тоже. Слишком беспокойно и путано в мыслях, да и стресс, если честно, до сих пор не отпустил.

Стоим чуть сбоку от людей, ожидая наш автобус.

— Ты в порядке, Дарин? Тебя не задели? — внимательно осматривает меня с ног до головы.

— Нет-нет. Все нормально, — успокаиваю его я.

— Не делай так больше.

— Как «так», Сереж?

— Не влезай в мужскую драку. Что угодно может случиться… А если бы у кого-то из них был нож или пистолет?

— И что? По-твоему как нужно было поступить? Пройти мимо?

— Даш… — не доволен. Злится. По выражению лица вижу. — Я не о том. Нельзя так рисковать собой, пойми. Мало ли, что у них на уме?

— Не указывай, пожалуйста, как мне себя вести!

Отхожу от него и пинаю носком кроссовка пожухлую траву.

Что за день такой отвратительный!

— Да я же за тебя перво-наперво переживаю!

Замечаю, что у нашего концерта появились зрители. Косятся все кому не лень, и от этого становится неловко. Поэтому на какой-то промежуток времени между нами внегласно повисает тишина.

Поостывши, понимаю, что сорвалась на Сережу сгоряча и зазря, однако продолжаю упрямо дуться, рассматривая подсвеченные лампами здания.

— Все? Не едем в Подмосковье? — первым решает нарушить затянувшуюся паузу.

— Я этого не говорила, — отзываюсь тихо.

— Ты недолго? Рюкзак свой быстро соберешь? — спрашивает мягко.

Как подобрался ко мне, даже не заметила.

— Да. Возьму только самое необходимое. Мне понадобится буквально десять минут.

— Отлично, — разворачивает меня, привлекает к себе и обнимает. — Мир?

— Мир…

Вздыхаю, по привычке уткнувшись носом в ворот его свитера.

— Мама там вовсю готовится к знакомству с тобой. Пироги печет полдня, — рассказывает он.

— Ну и зачем? Неудобно как-то, — смущаюсь, услышав это.

— Волнуется. Ты если что не обижайся на ее излишнее внимание. Она у меня порой чересчур суетливая и много вопросов любит задавать.

— Сереж… Я точно никого своим присутствием стеснять не буду?

Во мне еще жива надежда на то, что этой поездки можно избежать.

— Точно, Даринка-мандаринка, — бережно стискивает в объятиях и целует в щеку.

— Ну хорошо, если так…

Совсем рядом раздается короткий автомобильный сигнал, и я чувствую, как Матвеев напрягается.

Оборачиваюсь.

Лексус Беркутова стоит прямо напротив нас. Стекло со стороны Яна, расположившегося на переднем пассажирском сиденье, опускается.

— Даш, вас, может, подбросить? — интересуется Рома. — До общаги ну или…

— Нет.

— Даш…

— Я сказала нет. Мы сами доберемся, что тебе не ясно?

Уверенно и жестко. Раньше я так не умела. А жаль…

— Ну как знаешь! — сопит недовольно.

Еще и обижается, посмотрите на него!

— Доверие, Беркут, как девственность. Теряют раз и навсегда, — произносит Абрамов, глядя прямо на меня.

В мусорку летит окровавленный платок.

Чудовище! Ненавижу его! И себя ненавижу! Потому что горло сдавливает спазм, а щеки тут же вспыхивают адовым пламенем.

Стыд. Растерянность. Смятение. Я даже не могу описать ту гамму чувств, которую ощущаю в данную минуту.

Провокатор чертов! Как вообще такое можно было сморозить?

— Передай Дашке. Уронила, — слышу голос Инги.

— Твоя идиотская шапка, Арсеньева… — равнодушно объявляет, высовывая руку в окно. — Слетела, когда ты кинулась меня защищать.