Еще одна фотография – на новогоднем вечере в клубе медицинского института, Нина позвала меня с собой. Вернувшись домой, проплакала полночи. Я там была чужая. Не своя. Хотя никто из новых, институтских Нининых друзей не дал мне почувствовать, что я не из их клана. Но мне достаточно было послушать их разговоры, незнакомые мне словечки, латынь, анекдоты, смысл которых не всегда удавалось мне уловить. Разве сравнить с моими училищными простушками? Самое же главное – другой стала Нина, я уже тогда, полгода всего прошло, это чётко поняла. Не смогла бы сказать, в чём именно другой, внешне будто бы ничего не менялось, однако же.
С тех пор наших с Ниной фотографий стало значительно меньше. И виделись мы реже, хоть и жили по-прежнему всего лишь на разных этажах. Перестали мы совпадать. Совпадать по времени, возможностям, настроениям. Правду сказать, много больше виновата в том была я. Обиделась. Опять же неведомо на что. К ней без крайней надобности не заходила, нужно мне было, чтобы она сама проявляла инициативу, каждый раз доказывала мне, что я по-прежнему нужна ей, что давняя дружба наша нисколько не потускнела. Перегибала я, конечно, палку, нередко ссорилась с ней по пустякам, претензии какие-то нелепые выдвигала, понимала, как неумно себя веду, но ничего не могла с собой поделать. Несколько раз я перехватывала её удивлённые, настороженные взгляды, дивилась ангельскому её терпению: я бы на её месте так однажды себя за все эти выдрыги повела, мало не показалось бы, – и от этого страдала ещё сильней. Какие уж тут фотографии…
Жизнь, понятно, не заполнялась лишь моими с Ниной отношениями, хватало других забот и событий. Надо было учиться, сдавать зачёты, экзамены, завелись новые друзья, компании, но прежде всего – амурные дела. Появился и у меня поклонник, Юра, случайно познакомилась с ним в маминой библиотеке. Мама мой выбор одобрила, Юра ей нравился ещё и потому, что был одним из самых активных её читателей. Первая моя с ним фотография: возле библиотеки, кто снимал, уже не помнится. Я на ней даже нравлюсь себе – как-то вдруг неожиданно похорошела, вес набрала, ножки стройные. Появился Юра и у Нины, парень с её курса, так получилось, что имена совпали. Есть фотография, где мы вчетвером, на Нинином дне рождения. Мой Юра был славным мальчиком, умненьким, внимательным, из хорошей семьи, но, увы, куда ему, худенькому, очкастому, простенько одетому, до избранного Ниной его тёзки, здоровенного волейболиста, весёлого и шумного красавца, профессорского сынка. Чести мне, конечно, не делает, тем более что мой Юра был мне по душе, но лучше бы я с ним к Нине на день рождения не приходила. Нине, кстати сказать, мой Юра глянулся, похвалила мне его, но лучше бы этого не делала, словно бы, казалось, пилюлю мне подслащивала. Не берусь утверждать, что вскоре мы с Юрой рассорились и сказала я ему, что знать его больше не желаю, из-за каких-либо сравнений с Нининым Юрой, однако прошло с того дня рождения до нашего с ним разрыва меньше недели…
Но стряслась со мной вскоре беда, несравнимая со всеми прежними. Косвенно поучаствовала в этом Нина, хоть и винить её в чём-нибудь по меньшей мере глупо. И всё же…
Встретилась я с Ниной возле дома, поболтали немного, и предложила она мне сходить на каток. Когда-то мы частенько туда бегали, потом всё реже случалось. Коньки с ботинками у меня были, причём бывшие Нинины, она ещё в восьмом классе мне их отдала, когда купили ей настоящие канадские «дутыши», по тем временам настоящий шик. Моя ступня была меньше Нининой, но я надевала два-три лишних носка, годилось. Зима тогда задержалась, даже на март с избытком её хватило, а тот воскресный день выдался чудесным – мороз и солнце, – и так мне вдруг захотелось снова лихо прокатиться по льду, как раньше беспечной, резвой, и чтобы огни цветные, чтобы музыка играла, люди вокруг были красивые, радостные, а мы с Ниной прежние, никем и ничем не разлучённые. И вдвоём, без никого…
До стадиона, где зимой заливали каток, удобно было добираться на троллейбусе, остановка в десяти минутах от нашего дома. Я побежала переодеться в спортивный, они тогда лыжными звались, костюм, разыскала в чулане давно не надёванные ботинки с кое-где тронутыми уже ржавчиной коньками. Нина зашла за мной не в таком, как у меня и какие минимум семь из десяти ребят обоего пола зимой носили, ворсистом фланелевом, обычно тускло синем или зелёном костюме, быстро вытиравшемся на локтях и коленках, а в ярком двухцветном свитере. Но я обратила внимание лишь на то, какая она всё-таки красивая и как выгодно оттеняет этот свитерок её точёную фигуру. Мы, весело болтая, зашагали к остановке, увидели приближавшийся нужный нам троллейбус, метров тридцать нас разделяло.
– Успеем! – крикнула я и, увлекая за собой Нину за руку, понеслась к нему через дорогу.
– Не успеем, – засомневалась Нина, но руку не выдернула.
Скользко было, эту вынырнувшую из-за троллейбуса синюю «победу» мы заметили слишком поздно. Нина родилась под счастливой звездой, весь удар достался мне…
