Больше месяца я пролежала в больнице, лечили доктора, лечило время, зажили ссадины и синяки, реже стала болеть голова после полученного сотрясения мозга, вот только с левой ногой ладу не было. Одна операция, вторая, постылая, изнуряющая ходьба на костылях, все несчётные с этим связанные проблемы. И убийственный результат: нога стала на четыре сантиметра короче правой. Да, понемногу приспособилась, научилась я ходить так, чтобы по возможности скрадывалась моя хромота. Нина убеждала меня, что почти ничего не заметно, но я-то всё про себя знала, знала, чего лишена уже сейчас и какие радости уготованы мне из-за этого в будущем.
Единственное везение: учебный год не пропал, в училище шли мне навстречу, от однокурсниц своих я не отстала, справилась со всеми задолженностями, худо-бедно одолела весеннюю сессию. В чём немалая Нинина заслуга: часто навещала меня в больнице, развлекала, помогала, заботилась.
Приходила цветущая, свежая, само олицетворение весны, в палате с её появлением светлей делалось, а я чувствовала себя маленьким убогим заморышем. Бездарным и неудачливым. И трудно сказать, чему больше радовалась: приходу её или уходу. Если вообще не утратила ещё способности радоваться. Проклинала тот день, когда случайно встретились мы с ней и возникла вдруг эта сомнительная идея пойти на каток. Мне это, если бы не Нина, и в голову не пришло бы. Ни одной фотографии, где я с костылями, а затем с палочкой у меня, конечно, нет, даже вспоминать об этом тяжко.
Наступили летние каникулы, провели мы их по-разному, долго не виделись. Я − в деревне у дальних родственников, отращивала хвост, ногу тренировала и походку. Нине родители достали путёвку в Болгарию, по тем временам большое везение – какая-никакая, а всё же заграница, оказаться там простому смертному было почти невозможно. Потом она со своим Юрой и ещё несколькими ребятами с их курса поехали с палатками на Бугаз, под Одессу, тогдашнюю студенческую Мекку. На тех фотографиях – ни на благостных с болгарских Золотых Песков, ни на студенческих шальных бугазских – меня, естественно, нет.
В большой коробке из-под обуви, где храню я фотографии и которую изредка, под настроение, достаю из шкафа, потом, с того лета, совсем мало снимков, так или иначе связанных с Ниной. Ещё и потому, что Нинин отец перешел на партийную работу, и Бережные, соответственно, поменяли квартиру, выехали из нашего дома. И не было у меня телефона, чтобы могли мы с Ниной созваниваться. Пересекались теперь редко, по воле случая. Но почти всегда, надо отдать ей должное, по Нининой инициативе.
Я, закончив училище, диплом с отличием, как задумывалось когда-то, не получила. Мало кому из девчонок моего выпуска удалось остаться в городе, в большинстве своём получали мы распределение в районные или сельские больницы. Отказаться поехать – значило сильно рисковать, тогда с этим было строго. Мне вообще досталось направление к чёрту на кулички, в самое захолустье. Я не хотела ехать туда ещё и потому, что боялась оставлять маму одну – сердце у неё было больное, нередко приходилось вызывать к ней скоропомощную бригаду. И снова выручила Нина. Верней, не Нина, а её отец, к тому времени уже крупный работник областного комитета партии. Одного его телефонного звонка хватило, чтобы я заполучила место в кардиологическом отделении клиники медицинского института, о чём не имевшие практического опыта выпускницы училища лишь мечтать могли.
Вот фотография, где мы с Ниной в отделении, обе в белых халатах. Я на рабочем месте, она, студентка, здесь на практических занятиях. В тот период мы с ней виделись почти каждый день, когда выпадало у меня дневное дежурство, но общались мало, так, перекидывались при встрече словечком-другим – ипостаси разные.
И вот опять мы вдвоём, чуть ли не на том же месте, в белых халатах. Я по-прежнему палатная сестра, она – аспирантка, оставлена на кафедре. Тоже, понимать надо, не с неба ей свалилось. Теперь, когда мы с ней на работе не одни, я демонстративно обращаюсь к ней с прибавлением отчества и на «вы». Она иронично улыбается при этом, укоризненно покачивает головой, тоже делает вид, будто подыгрывает мне.
