18 августа 1991 года я была в Москве. Привозила Валеру на консультацию, решался вопрос о вживлении ему кардиостимулятора. Нина настояла, чтобы делали мы это в её Центре, к местным эскулапам относилась она скептически. Обо всём договорилась, всё устроила. Жила она уже в другой квартире, небольшой, в которую вселилась, разменяв прежнюю после развода. Думается мне, позвала нас она ещё и потому, что невмоготу вдруг стало одиночество, живого тепла захотелось, обо мне вспомнила. Приехали мы не в добрый час. Дату эту забыть невозможно – начался августовский путч. Горбачев в Форосе, танки в Москве, все у телевизоров, три угарных дня, до моего ли Валеры кому-то было. Мы даже вернуться домой не могли, ни на поезд, ни на самолёт билеты не достать было. И впервые мы с Ниной по-настоящему рассорились. Мы – это прежде всего Валера. Если бы не он, до такой крайности у нас не дошло бы.
Хиревшая империя раскалывалась на два непримиримых, озлобленных, ничего не прощавших друг другу враждебных лагеря, по живому резалось. Гражданская, без преувеличения, война, когда за одни только слова друг другу в глотку вцепиться готовы. Не так уж много времени с той поры прошло, а ведь кажется это сейчас чем-то неправдоподобным, раздутым, не судьбоносным. Кто б мог подумать… А тогда… Валера был ярым сторонником Ельцина, Нина, папина дочь, таким же убежденным коммунистом. Завелись они поздним уже вечером так, что боялась я, хватит мужа сердечный приступ, утихомирить не могла. И Нину такой агрессивной, неукротимой я никогда не видела, не знала, что может она быть такой; наверняка сказались тут ещё и семейная трагедия, и крутой облом её такой успешной, задавшейся жизни, нервы истрепались. В довершение ко всему у неё, насколько я могла понять, и на работе не всё ладилось, судя хотя бы по тому, что она, далеко не последний в Центре человек, должна была просить кого-то порадеть за Валеру, без этого не обошлась.
Кончилось у них тем, что Валера, не стерпев очередной её язвительной реплики, с криком «да я тебя после этого знать больше не желаю» убежал в ночь, оглушительно хлопнув на прощанье дверью.
– Ну и скатертью лестница! – прокричала ему вслед пунцовая Нина.
Я побежала за ним, не сразу нашла его, сидевшего в сквере на скамейке. Он наотрез отказался вернуться в дом. Я попыталась доказать ему, что вся эта сволочная, будь она проклята, политика не стоит того, чтобы рвать отношения с Ниной, но ничего не добилась. До рассвета просидели мы на этой скамейке, благо ночь была летняя, теплая. Вернулась я одна. Дверь была не заперта. Нины дома не было. На столе лежали ключи и записка, чтобы мы, уходя, оставили их у соседки. Намёк был слишком прозрачен. Я обиделась. Всё-таки мы у неё в гостях, она позвала нас, деваться нам некуда, зависим от неё. Да, Валера повёл себя несдержанно, а я не могла оставить его ночью одного, но в любом случае это не повод со мной – прежде всего со мной, не с Валерой – так бесцеремонно обойтись. Я собрала наши вещи, мы поехали на вокзал. Хоть там повезло: удалось купить на руках билеты на нужный нам поезд.
Больше года после этого она не звонила мне и не писала, я, естественно, первой на сближение не шла. Потом получила от неё большое, в несколько страниц послание. Она писала, что сожалеет о той глупейшей истории, что наша с ней давняя, временем испытанная дружба должна быть выше всяких идейных дрязг. И что – вот уж чего я не ожидала – не держит она зла на меня за то, что мы уехали, не пожелав даже попрощаться с ней, хотя обиду эту, призналась, долго не могла проглотить. Она, значит, историю с ключами расценила так, что это мы не захотели с ней больше знаться. Мне такое и в голову не приходило. Я написала ей ответное письмо. Объяснилась. Валере ничего на всякий случай не сказала. Порадовалась, что возобновились наши с ней отношения. И – мелко − тому, что вот всё-таки она мне первая написала.
