Я помогла ей добраться до дивана, застланного таким же затхлым бельем, уложила, села рядом. Она плакала, я держала её за руку. Потом она, всхлипывая, рассказывала мне, как трудно ей живётся, что лишь благодаря прикреплённой к ней социальной работнице вообще как-то существует, я слушала. Просила она прощения, что позвала меня, показалось вдруг ей, что конец её близок, страшно стало, захотелось, чтобы какой-нибудь родной человек рядом был, позвонила мне, не сообразила, дурёха, что новый год ведь скоро, все дни давно уже у неё смешались, не различает… Я сказала, что мне это не в тягость, что сама рада возможности побыть вместе, так ведь долго не виделись. И, конечно же, отметила про себя, что позвонила она, испугавшись смерти, не дочери, а мне, решила я, чтобы не расстраивать её, об Алисе вообще не заговаривать.
Моему ли появлению благодаря или совпало так, но почувствовала себя Нина получше, взбодрилась. Я искупала её под душем, переодела, причесала. Сходила в магазин, накупила всего, даже бутылку сухого красного вина, приготовила обед. Ела она с отменным аппетитом, отвыкла, наверное, от нормальной домашней еды. Я старалась не смотреть на её скрюченные артритом пальцы – когда-то прелестные, изящные пальцы роскошных белых рук, которым я так завидовала.
После обеда она прилегла отдохнуть, быстро уснула, снова не выпуская моей руки. Я сидела рядом, глядела на её так разительно изменившееся лицо, прислушивалась к её дыханию. Хотела, чтобы поспала она подольше, хоть и начинала уже затекать от неудобного сидения моя спина, не убирала руки, боясь разбудить Нину. Не жалела, что прилетела к ней, сидела, вспоминала, вспоминала, словно перебирала фотографии из обувной коробки. Всплыло почему-то, как пропасть лет назад она, счастливая первокурсница, повела меня в клуб медицинского института на новогодний бал, как чувствовала я себя там, среди её таких же удачливых новых друзей чужой и никому не нужной, проплакала потом дома полночи. Непонятно, что на меня вдруг нашло, тихонько сказала ей, мирно заснувшей:
– А знаешь, я ведь, если откровенно, тебя всегда не любила. Всегда. Ты же мне всю жизнь отравляла, сколько помню себя…
Вслед за тем произошло невообразимое.
– Ты врёшь, – почти неслышно прошелестела она, из-под опущенных тёмных век её покатились слёзы. – Зачем ты мне врёшь? И вдруг закричала неожиданно сильным, звучным голосом: − Зачем ты мне врёшь, зачем?!
Потом охнула, мученически оскалилась, и страшный надсадный хрип выдавился из её груди. Я перепугалась насмерть, дрожащими пальцами пыталась уловить биение Нининого пульса, не могла, хлопала её по щекам, звала, она была без сознания. Слишком долго проработала я в кардиологии, чтобы не понять, какая произошла катастрофа. Бросилась к телефону, набрала 03, орала в трубку, чтобы приезжали скорей, для большей убедительности объясняла, что умирает от инфаркта коллега, заслуженный врач, хорошо ещё, что не вылетел из памяти её адрес. Дожидаясь «скорую», пыталась разыскать какие-нибудь пригодные сейчас лекарства, ничего в шкафчике, кроме бесполезного валокордина не нашла, к тому же припомнилось некстати, что наследственность у неё плохая, как и почему ушли из жизни и отец её, и мать.
«Скорая» приехала на удивление быстро, молодой врач, толстый, усатый, весёлый, даже не воспользовался своим портативным электрокардиографом, хватило ему лишь взглянуть на Нину и пошарить по её запястью. Я сбегала за водителем, вернулись мы с носилками, я дала врачу пятьдесят рублей, попросила отвезти её в Чазовский Центр, где Нина раньше работала и где наверняка должны помнить её и отнестись потому соответственно. Деньги он взял, сказал, что Центр неургентный, но он отвезёт её в очень хорошую дежурящую больницу, разрешил мне поехать с ними…
Ночь с тридцатого на тридцать первое декабря 1999 года я провела в больнице, не могла оставить Нину одну. В сознание она так и не пришла, но врачи говорили мне, что кое-какая надежда есть. И весь день тридцать первого декабря я не отлучалась, да и некуда мне было отлучаться. Нина лежала в палате интенсивной терапии, мне, как медику и в виде исключения, позволили находиться там. Я на всякий случай – Москва же! – взяла с собой немало денег, пригодились, платила всем: врачам, сестрам, санитаркам. В двенадцать часов ночи Нина была ещё жива, успела встретить новый век, через двадцать минут её не стало…
Я вернулась в Нинину квартиру, нашла в её записной книжке номер телефона Алисы, позвонила…
И два с половиной часа в самолёте, возвращавшем меня домой. В начавшемся новом веке. И, бывает со мной такое, привязалась вдруг ко мне, этого сейчас только не хватало, песня, никак избавиться от неё не могла. Та песня Окуджавы, всё время повторявшаяся строчка. «А иначе зачем…» Зачем, зачем… Сам-то он знал, зачем?..
