— Поверь, Гунни: возможность не стоит и пенни без желания ею воспользоваться, — задумчиво произнес Феллер, поглаживая перила указательным пальцем. — Я учился в хорошей школе, я окончил престижный университет, но среди моих однокашников есть настолько тупые представители вида, что даже ты на их фоне кажешься непревзойденным мыслителем.
— Вы опять меня оскорбили, — заметил афрошвед.
— Разве ты не привык?
— Я не хочу продолжать разговор.
Но Феллеру было плевать на желания здоровяка.
— Нежелание думать о том, что не относится непосредственно к текущим потребностям, приводит к тому, что ты перестаешь осознавать мир философски, как единую гармоничную систему, сосредотачиваясь лишь на одной его ипостаси. Например, на том, что капитализм — это Вселенная Великого Шанса. Ты ведь веришь в Великий Шанс, Гунни? Ты веришь, что он — Великий! — может тебя настичь в любой момент? Ты ведь веришь, что способен намурлыкать песенку, жаря яичницу на завтрак, выложить ее в Сеть и заработать миллионы? Ты, без сомнения, веришь, что тебя может укусить радиоактивный паук, в результате чего ты обретешь сверхспособность прыгать и побеждать злодеев? Жаль, конечно, что ты не смог родиться в семье миллиардера, но ведь мы говорим о мире Великого Шанса, Гунни, и получается, что конкретно этот лотерейный билет не был твоим. Тебе не повезло в игре выбора родителей, в которой у всех нас приблизительно равные шансы. Но ты, я верю, мог появиться на свет в особняке на Лонг-Айленде, а я… — А2 театрально задумался, после чего осведомился: — Где ты впервые заорал на мать?
— В Анусвилле, штат Юта, — ответил телохранитель.
Несколько секунд Феллер таращился на афрошведа, после чего пробормотал: "Нет, ну это уж слишком" — и жизнерадостно продолжил:
— Так вот, ты мог родиться на Лонг-Айленде, а я — нет. Шанс, Гунни, Великий Шанс! Минимум раз в жизни капитализм дарит тебе уникальную возможность выпрыгнуть из навоза, а твоя задача — не упустить ее и не ныть, если не получилось вытащить счастливый лотерейный билет. Не ныть, Гунни, а ждать и надеяться! У тебя получится! — Феллер дружески улыбнулся здоровяку. — Все мы дети Великого Шанса, Гунни, просто я свой билет уже вытащил, а ты — еще нет. Таким образом, отрицая мое право быть твоим господином, ты покушаешься на основы нашего общества, демонстрируешь еретическое неверие в то, что однажды утром проснешься миллионером, а значит, можешь быть обвинен в федеральном преступлении.
— За что?! — взвыл гигант.
— За политическую неблагонадежность, — едва удерживая серьезный тон, ответил А2.
— Нет! — Афрошвед отступил на шаг и затряс головой. — Я знал, что не нужно с вами говорить!
Несколько секунд Феллер наслаждался искренним ужасом здоровяка, после чего сообщил:
— Не волнуйся, Гунни, тебе ничего не грозит: я не трогаю гуппи, — и его мягкий, проникновенный тон помог телохранителю быстро прийти в себя. Впрочем, заметив, что гигант перестал дрожать, А2 немедленно вернулся к прежнему стилю: — Ты знаешь, кто такие гуппи? Нет, не отвечай, мне безразлично… нет, я уверен, ты слышал такое слово: гуппи. Именно слышал, ведь если бы ты их увидел, то вряд ли забыл бы. Не у всех, конечно, фотографическая память, но большую часть информации мы получаем через глаза. Ты знаешь об этом?
— Догадываюсь, — проворчал афрошвед, изрядно уставший от разговора.
— Помнишь пословицу: "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать"?
— Нет.
— Ничего удивительного, это русская пословица, — медленно ответил А2, возвращаясь к разглядыванию проезжающих по набережной автомобилей, дорогих и блестящих. — Она говорит о том, что человек готов безоговорочно поверить в то, что увидел собственными глазами. Безоговорочно!
— Не обязательно, — попытался протестовать телохранитель, но без особой надежды на успех.
— Обязательно, — твердо продолжил Феллер. — Вот, к примеру, ты на боевой операции, идешь с оружием в руках по джунглям или ближайшему переулку, видишь врага, опережаешь его, стреляешь, и враг падает, захлебываясь кровью… Проходя мимо, ты бросаешь на него взгляд, убеждаешься, что он мертв… тебе ведь хватит одного взгляда?
— Хватит, — уверенно ответил Гуннарсон.
— Ты убеждаешься, что он мертв, и идешь дальше. Тело остается позади. И тебя не интересует, что с ним будет дальше, оно перестает существовать в твоем мире. Перестает иметь значение. Ты его увидел, подтвердил смерть, прошел мимо — тело исчезло. Понимаешь, Гунни, его больше нет.
— Оно там лежит? — насупился телохранитель.
— Для тебя его больше нет, ведь ты его убил.
Сложная мысленная конструкция едва не отправила афрошведа в обморок, но он справился с собой и осведомился:
— К чему вы ведете?
Потому что знал, что раз Феллеру потребовался слушатель, отнекиваться бесполезно.
