— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что видишь? — спросил А2, продолжая смотреть на воду. На Бруклинский мост, если быть точным, к которому он отправился гулять сегодня. Вышел из кабинета одетым в неброскую уличную одежду: штаны-карго, тактические кроссовки, футболку и короткую куртку — налетевший ночью ветер не уходил, наполнив город промозглой сыростью, отрывисто бросил: "Хочу пройтись" и направился к лифту. Гуннарсон, чертыхаясь, метнулся следом, одновременно сообщая охране, что Феллеру приспичило прогуляться.
Машину А2 велел не вызывать: пешком прошелся до набережной, купил хот-дог в заурядном лотке, съел, посидел на лавочке, подставляя лицо ветру, неспешно отправился дальше, думая о чем-то своем, а теперь захотел пообщаться.
— Гунни, ты вообще когда-нибудь о чем-нибудь задумывался? Я не имею в виду сложнейший выбор между бобами и гамбургером. Ты задумывался о чем-нибудь действительно важном? О том, что выходит за рамки твоей жизни?
— Значение имеет только то, что меня касается, — холодно отозвался афрошвед, которому давно надоели непонятные, а значит, бессмысленные рассуждения Феллера.
— То есть полет к Альфе Центавра тебя не касается?
— Никак, — твердо ответил Гуннарсон.
— Поэтому ты о нем не задумываешься?
— Никогда.
— А если я скажу, что, отказавшись от полетов в космос, мы погибнем?
— Мы погибнем?
— Подумай, — предложил А2.
— О чем? — не понял афрошвед. — О звездных войнах?
Здоровяк действительно не понимал, что психованному сверхбогачу потребовалось на этот раз.
Несколько секунд Феллер с привычным превосходством рассматривал телохранителя, после чего продолжил:
— Давай предположим, что если в обозримом будущем у нас не появится второго дома, мы съедим свой. Сожрем даже стены. Собственно… мы уже начали их пожирать. Ты понимаешь метафору?
— У моей семьи есть дом, — поразмыслив, ответил Гуннарсон. — Хороший дом. Еще отец полностью выплатил стоимость.
— Э-э…
— Я горжусь своим отцом.
— Не сомневаюсь.
Однако тон ответа не показался гиганту достаточно почтительным, и он с неожиданной яростью заявил:
— Не надо оскорблять память моего отца!
А2 скривился, словно раскусил горчайший чили, и протянул:
— У меня такое чувство, будто ты разговариваешь сам с собой: сам себя оскорбляешь, сам обижаешься и впадаешь в бешенство.
На этот раз презрение в его тоне читалось настолько отчетливо, что Гуннарсон сжал кулаки и тяжело задышал:
— Вы… вы…
— Ну давай, скажи, — предложил Феллер, без страха разглядывая разъяренного, готового сорваться с поводка телохранителя. — Ну?
Однако афрошвед опомнился и хмуро произнес:
— Оставлю свое мнение при себе.
Гуннарсон знал, что стоит ему броситься на Феллера, как два малозаметных дрона, кружащихся высоко над их головами, его мгновенно пристрелят.
— Правильно: зачем смешить окружающих испражнениями незрелого мозга?
А2 отвернулся от Ист-Ривер, облокотился на перила и принялся изучать проезжающие по набережной автомобили. Нью-Йорк всегда считался одним из богатейших городов мира, но такого количества дорогих и красивых автомобилей, как в последние годы, раньше на его улицах не наблюдалось. Показалось, что на набережной идет парад ежегодной выставки, на которую крупнейшие мировые производители представили лучшие модели.
— Вам не удастся вывести меня из себя, — сообщил окончательно успокоившийся афрошвед.
— До сих пор получалось, — тихонько рассмеялся А2. — Правда, я ни разу не довел тебя до взрыва: ты серел от бешенства, сжимал кулаки, но молчал. И никогда не говорил, что думаешь обо мне.
— Это не важно.
— Как раз важно, — не согласился Феллер. — В конце концов, я провожу с тобой больше времени, чем с любой из своих любовниц. Ты постоянно рядом, разве что зубы мне не чистишь, и мне вдруг стало интересно, что ты обо мне думаешь.
— Почему? — растерялся здоровяк.
— Может, мне стало скучно, — пожал плечами А2, вновь отворачиваясь к Бруклинскому мосту. — Но ты не пыхти и не пытайся прятать свои мысли среди редких извилин, я прекрасно знаю, кем ты меня считаешь и как отзываешься за спиной.
— Тогда зачем спрашиваете? — осведомился окончательно потерявшийся афрошвед.
— Хочу, чтобы ты это произнес, — Феллер широко зевнул и поежился: — Сегодня прохладно.
— Спрашиваете, чтобы потом обвинить меня в оскорблении?
— Никаких обвинений, Гунни, — твердо ответил А2, переведя взгляд на собеседника. — И никаких обид. Я знаю, что ты обо мне думаешь, но хочу, чтобы ты высказался.
— Зачем? — неуверенно спросил гигант.
— Пытаюсь вырастить внутри тебя человека.
— А сейчас я кто? — Афрошвед не поспевал за причудливыми зигзагами мыслей Феллера.
— А кем ты себя считаешь? — вопросом на вопрос ответил А2 и наконец-то достал телохранителя.
— Сначала я скажу, кем считаю вас! — взорвался Гуннарсон. — Вы грубый, циничный, злой и высокомерный. Вы не имеете права ставить себя выше других только потому, что вы… потому что вы…
— Богаче? — помог Феллер.
Афрошвед замолчал, но продолжил буравить наглого бородача взглядом.
— Умнее?
Тишина.
— Много знаю?
— У вас была возможность учиться в хорошей школе, — хрипло ответил здоровяк.
