Дом находился на самом краю уютного коттеджного поселка, совсем недавно еще бывшего садоводческим товариществом. Меж новеньких особнячков и добротных деревянных коттеджей в стиле горного шале попадались местами старые щитовые домишки, покрытые мурашками облупленной краски и стыдливо прикрывавшиеся нечесаными кустами и нестрижеными деревьями.
Дом Ерофея Семеновича был из новеньких: крепкий, аккуратный, двухэтажный, без вычурностей, однако построенный по уму и со вкусом. Яркая цветущая сирень окружала его пышным фиолетовым облаком. Двор обнесен был кованым, не ограничивающим обзора забором. Так что еще до того, как ворота открылись, Алеша успел разглядеть каменную дорожку до крылечка, зеленую лужайку с цветочными клумбами и садовыми фигурками зайцев и ежей. Ну, просто рекламный проспект ванильного благополучия. Только… какого-то не нашего, не русского.
Встретила их женщина лет пятидесяти. Подтянутая, со строгим, но красивым лицом, в простом и одновременно элегантном платье в мелкий цветочек. Этакая Мэри Поппинс в предпенсионном возрасте.
– Эльвира Андреевна, здравствуйте! – приветствовал ее профессор. – Я к вам сегодня не один, как видите, привез студентов на растерзание Ерофею Семеновичу. Молодежь тянется к знаниям.
Женщина улыбнулась ровной приятной улыбкой, кивнула вроде как всем сразу, не выказав ни удивления, ни возражения, ни радости.
– Добавлю приборы, – произнесла она и скрылась в глубинах домика.
– Экономка, – пояснил Гефтман. – Прекрасная женщина! Творит изумительные пироги. Уверен, попробуем сегодня.
Внутри действительно пахло сладко-печеным с вкраплениями корицы и розмарина. А еще медом, настоящим липовым медом…
Все вокруг, от картинки до запахов, от интерьера в стиле прованс до старинной немецкой песенки, звучащей из дальней комнаты, создавало ощущение уюта, покоя, какого-то пасторального благолепия. Каббалистика? Колдовство? Сектанты? Не-е-е-ет, не слышали.
Профессор повел своих «студентов» на звуки музыки через светлый коридорчик, и вскоре все четверо оказались в просторной зале, соединенной открытым двухстворчатым выходом с застекленной верандой. Песенка изливалась из коробочного патефона, какие Леша видел разве что в кино. В такт ей колыхались тюлевые гардины, отделявшие комнату от террасы. Хозяина видно не было.
– Ерофей Семенович! – громко позвал профессор.
Веранда заскрипела деревянными половицами, ажурная шторка распахнулась, как занавес, и гостям явился сухонький старичок в клетчатой рубашке и синих трениках с отвисшими коленками. Морщинистое лицо его сморщилось еще сильнее, когда он увидел, что профессор не один. Он потянулся к нагрудному карману, откуда торчали очки в толстой роговой оправе. Надев их, он стал похож на Шурика из культового фильма Гайдая, только очень старенького. Неожиданно… Алеша успел нарисовать в воображении мудрого Гэндальфа, быть может, с длинной седой бородой, внушающего почтение и благоговение. А явился… Шурик.
– Студенты? – не отвечая на приветствие, спросил он, и голос его скрипнул, как несмазанная дверь. Однако Ерофей Семенович громко прокашлялся и заговорил дальше глубоким, хотя и старческим баритоном: – Какой сюрприз. Ну-с… располагайтесь.
Он уселся в огромное кресло-качалку, которое, как трон, возвышалось в центре комнаты, гости же расположились кто где: профессор – на стульчике у пустого камина, Алеша и Алена – на диванчике напротив. Одна лишь Вероника осталась расхаживать по комнате, разглядывая фотографии на стенах, вазы, статуэтки, старинные подсвечники и прочие занимательные вещицы, открывавшие в хозяине дома страстного коллекционера.
Зря профессор запугивал Алешу нелюдимостью Ерофея Семеновича, разговор выстроился сразу, был интересным и оживленным. Старик показал себя человеком очень умным… и да, мудрым (привет, Гэндальф). К интересующей Алексея теме вышли уже после кофе, услужливо сервированного Эльвирой Андреевной.
– Так вы считаете, что в Москве сейчас нет серьезных каббалистических сект?
– Я, конечно, затворник и давно не хожу в большой мир. Может, кто из молодежи балуется. Но старая школа, претендующая на знания и… практикующая, мне вся известна. Кого-то уже нет в этом мире, кто-то уехал из Москвы… а впрочем, неважно. А кто остался, те на такое не способны.
– А может, вы знаете, – с надеждой спросил Алексей, – кого-то по имени Регина? Редкое имя. Может… ученица ваша? Или… или когда-то пересекались, может, консультировалась с вами?
– Регина? Знаете, что это имя означает «правительница», «королева», «императрица»? Но нет, у меня знакомых королев нет, я бы запомнил. И никто… нет, никто, кроме вас, молодые люди… да вот еще моего учителя, – он кивнул на профессора, – мною не интересовался в последние годы. Меня забыли…
– Ученика, – мягко поправил его Владимир Игнатьевич. – Я ученик ваш, а не учитель.
– Да-да, – отмахнулся старик. – Все мы друг другу учителя, все мы ученики. Я помню.
