А всё настолько относительно… Каждая маленькая оплошность – фактически знакомство с миром. Мы не можем узнать, что горячий чайник опасен, пока не потрогаем его. А уж сколько открытий можно сделать, смешав не те ингредиенты или неожиданно свернув с протоптанной дороги, – подумать страшно!
Да, есть опасность. Невероятные риски. Только этот страх доведён до абсурда так, что не каждая детская психика выдерживает.
Отец не разрешал мне ошибаться, как и любой другой родитель его поколения. Хотя нет. Он был жёстче. Я должен был идеально читать, каллиграфически писать, знать слово в слово весь текст учебников и каждую запятую. При этом не существовало никакой смягчающей компенсации. После идеальной зубрёжки я не получал ничего. Идеал в его понимании – это естественная идентичность. Любое минимальное отклонение от него – ущербность. Поэтому никакой похвалы или хотя бы одобряющей интонации после моих усилий не было никогда. Но я всё равно до беспамятства его любил.
Он всегда выглядел лидером этой жизни. У него был готов план на все случаи, уверенность и готовность что-то совершать были встроены в него по умолчанию вместе с основными заводскими настройками. Отец не был идеален только в одном – выражении чувств. Он просто не умел этого делать. В его картине мира это абсолютно ненужное и глупое действие, так что подвергнуть критике личный идеал было невозможно ни при каких условиях.
Мне было десять, когда его по работе заставили поехать учиться на три года в другой город. Руководство сочло его не таким уж идеальным, пришлось осваивать новые умения. Это стало ударом для него. Плевал он на своё предстоящее длительное отсутствие и на то, что не увидит, как я буду жить в то время, пока ломается голос, руки становятся слишком длинными, а психика начинает уничтожать себя, упиваясь изъянами пубертатного взросления. Отец был унижен тем, что ОН несовершенен. Ему придётся чему-то ещё учиться. Наверно, трудно жить с таким чётко вычерченным хрустальным эго.
Поезд отправлялся в 5:35, и мы стояли на перроне в его ожидании. Так же была зима, так же валил снег, а я так же был нестабилен в своих действиях. Посадка началась за полчаса до отправления. Папа сухо обнял маму и протянул мне руку для сурового мужского пожатия. Я не отдавал себе отчёта, просто ощущал сумасшедшее сердцебиение и страх, будто через несколько секунд закончится моя жизнь. Я схватил его огромный чемодан и побежал к зданию вокзала от железнодорожных путей, волоча свой груз по снегу. Я был ещё слишком мал, чтобы оттащить вес, практически равный моему. Но мне было всё равно. Невыносимая боль захватила штурмом мои голени, явно не привыкшие совершать такие частые и быстрые шаги, проваливаясь в снег. Я вцепился из последних сил в чемодан и рванул его так сильно, что он опрокинулся на меня и вдавил в снежный перрон.
На моей заднице не осталось шрамов от побоев за эту выходку, но на душе – навсегда. Это было предательство. Отец не понял моей паники, не увидел проявления любви в этом поступке. Мне просто не хотелось его отпускать. Предстоящее время без него казалось мне ужасом из кошмарных фильмов Уэса Крейвена, где не было никакой защиты от Фредди Крюгера и убийцы в кричащей маске. Это было предательство – приручить меня к себе пусть даже в извращённом воспитании идеального мальчика и исчезнуть на три года, предварительно выпоров на глазах всех пассажиров. На зимнем морозе он просто без объяснений снял с меня штаны и отлупил резинкой от варежек, которую раньше пришивали на русский манер, чтобы невнимательный ребёнок не потерял их. Я его любил.
В моём детстве была заложена программа быть преданным. Одни и те же грабли я с удовольствием выбирал, шагал на них, отшибал лоб и повторял всё сначала. Уход Герора я тоже долго считал предательством. Это зацикленный жизненный сценарий, как говорят психологи, где нет места дополнительной двери в иное пространство. Чем-то такой расклад напоминает детскую компьютерную игру-бродилку, где главный герой попадает в замкнутую смену нескольких сцен, пытаясь отыскать портал в новую локацию. Сидя за пультом управления, ты только злишься, а твои глаза отказываются обращать внимание на обыкновенную мелочь – нужно просто выбросить старую схему действий.
Здесь тоже работает тема предательства. Мозг становится изменником, он не желает искать новую стратегию, боится перемен и отсутствия стабильности. Как будто эта часть организма принадлежит кому-то другому. «Мозг управляет нами!» – кричат многие специалисты или псевдоспециалисты, уж не разберёшься. Задаю встречный вопрос: «А кто тогда управляет мозгом?» Мозг-предатель управляет нами, но кто его на это запрограммировал? Вопрос не слышен, ведь я меньше пешки на игровой доске, мой голос очень тихий. Каждый разбирается с подобными мыслями сам…
