Вонзая скимитар в незащищенное горло поверженного Аквилой врага, Аркан с удивлением прислушивался к словам, которые проговаривал Наместник Юга:
—
Край щита врезался в нижнюю челюсть одержимого Флэнагана и сокрушил ему зубы, и выбил из него всю дурь, отправив в глубокий обморок. Но из темных углов двора набегали новые враги…
Полыхнуло, и враги — орки и люди — попятились, ослепленные, а оба воина-ортодокса набросились на них, как волк на стадо овец, убивая их одного за другим. Аркан, пользуясь тем, что в его левой руке не было тяжелого щита, щедро разбрасывал склянки с горючей смесью, умножая количество огня в и без того полыхающей асиенде.
Буревестнику оставалась та работа, которую обычно проводил Ёррин — прикрывать спину ломящемуся вперед как таран соратнику, и добивать раненых. Наместник Юга был действительно страшен в бою: он бился как вепрь, яростно и напористо, шел напролом, полагаясь больше на силу, чем на точность и скорость, как привык сам Рем и его отец и братья. Казалось, он в одиночку способен победить целое войско! Однако, Аркан не обольщался — все сильнее давило на виски, и это не была тяжесть от опостылевшей за последние дни шапели…
И как будто в ответ на его мысли раздался гремящий, кошмарный голос, какой может почудиться разве что в горячечном бреду:
— Довольно! Nolite tempus!
Всё замерло. Застыли в странных позах одержимые — люди и орки, зависла в воздухе отрубленная Аквилой зеленокожая рука, прекратили катиться по земле мелкие камешки, задетые сапогами двух воинов — старшего и молодого, южанина и аскеронца. Даже языки пламени, жадно облизывавшие стены усадьбы, как будто замедлились, застыли в воздухе…
— Что я вижу? — голос приближался. — Авл Вергилий Аквила и Рем Тиберий Аркан! Вместе пришли сюда! О, какие глупцы… Зачем вы подняли оружие на моих слуг? Вы оба ратуете за единение и дисциплину, и вот они, перед вами! Орки и люди, еще днем бывшие врагами, теперь — сражаются плечом к плечу! Не это ли — прообраз Империи о которой вы мечтали?
Аквила и Аркан также стояли недвижимо, застигнутые неведомым врагом прямо посреди боя. Меч Наместника Юга лежал на кромке щита, глаза сверкали в прорези барбюта. Клинок герцога Аскеронского упирался острием в щель меж плитами, покрывающими дворик. В черных очах Буревестника отражалось пламя, он даже не моргал, замерев как будто в каталепсии.
Вдруг из мрака меж двумя воителями соткалась странная фигура, как будто бесполая, одинаково могущая принадлежать и крупной широкоплечей женщине, и худощавому мужчине, с лицом пустым, гладким, без носа, глаз и ушей, с одним лишь только шевелящимся ртом. Струящееся шелковое одеяние покрывало это странное существо, окутывало его, будто вторая кожа. Вид его был отвратителен всякому человеку в здравом рассудке, и не мог вызвать ничего, кроме омерзения.
— Не это ли — воплощение слов писания? «Нет уже правоверного, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно!…» — страшный, черный рот шевелился как будто сам собою. — Бросьте оружие. Прекратите бессмысленное сопротивление! Мы нужны друг другу. Я поделюсь знанием как смирить непокорных, как научить народы миру! Согласитесь со мной, присоединяйтесь ко мне! Мы построим новую Империю, единую и непоколебимую…
Безликое лицо оказалось близко-близко к замершему Аркану, склонилось, как будто присматриваясь…
— Нет! — сказал Буревестник, и врезал рукоятью скимитара, снизу вверх, в этот самый ужасный, уродливый рот.
Фигуру отбросило в сторону Аквилы, который высек искру клинком о металлический щит, и меч его вспыхнул яростным, всепобеждающим огнем. Один размашистый удар понадобился Авлу Вергилию, чтобы разрубить чудище пополам, там, где у обычных людей располагалась талия. А потом подоспел Буревестник — и принялся кромсать части тела твари таким же огненным мечом, и поливать их горючей смесью.
