— А не много ли ты на себя берешь: людей, что тебя кормят, дикарями звать? — рассердился Владимир.
Роман отступил:
— Дядечка, вы не так меня поняли! Не дикари. Просто ведут себя как-то… что аж спину защитить хочется.
— А что тебя удивляет, если ты им пан?
— Не Дикая охота? — перекричал обоих Адась.
— Нет, таких не видел, — похлопал глазами Роман. — А эти, болотные которые, носятся кодлой да глупые шуточки творят. То корову загонят в трясину, то пьяного схватят и гоняют ночь по полю… И это не самая худшая из местных легенд.
— А какая самая худшая?
Парень прижал указательный палец ко лбу.
— Самая худшая — это архангелы. Пойдемте, дядечки, скорей. Может, хоть вы меня выведете, потому что дальше тут не могу.
Какое-то время они молчали.
— Дядечки, родные, я ж думал, что застрял тут навечно, — Римша бежал спиной вперед, и Владимир должен был ловить его, чтобы не упал. И с удивлением замечал, что лес как-то изменился, и волглые листья осин и ольх падают с веток, а небо совсем погрузилось в облака, серые, как ноябрьские дни. И ветер назойливо лезет под одежду.
Железная дорога, которая должна была показаться десять раз, куда-то исчезла, хотя тропинка не разделялась и с нее ни разу не сходили. Под ногами чавкала трясина. И очнулись они у того же змея-бревна, расставившего лапки-сучки.
Река тихонько шелестела, крутила в морщинках воды березовые листочки, похожие на золотые монетки.
— Что за хрень?
— Святые угоднички!
— Как ведьмак водит!
— Тут ведьмака нет, только ведьма, — вздохнул-всхлипнул Роман. — Ездит верхом и людей сводит. А кто не пойдет — черными стрелами стреляет, чтобы пошли.
— Ты ее видел? — спросил пан Владимир, глядя на бледного, как простыня, Адася — у того только щеки горели пузиками снегирей — хоть заливай.
— Нет.
— То и молчи. Фольклорист! Очень ты побежишь, если стрелой приложат пониже спины… — бурчал он.
Казалось, издевался, сердился, но глаза ласково улыбались.
— Что, нам теперь то одноглазое не пойми что ждать, чтобы выйти?
— Попробуем еще.
За день они накрутили верст десять с гаком, да гак был тот еще, белорусский, что длинней самой дороги. Ноги сбили, тяжело дышали, тропинку выучили едва ли не до каждой травинки, каждой ветки, — и стоптав ее вперед, неизменно возвращались к точке, где увидели чудовище.
Адась не просто сел на бревно, свалился, не сообразив и пакетик под себя подложить.
— Не могу, всё.
— Может, нам рюкзаки тут спрятать? — пан Владимир посмотрел на солнце, что пялилось совиным глазом, выглядывая из лохматых туч.
— А ты поручишься, что мы выйдем на то же место?
Солнце не собиралось нырять в реку. Вопреки жизни, короткой, как закат, висело, едва сдвинувшись с полудня.
— Лучше не оставлять. Тут движется всё, — сказал Роман. — Кроме моста.
— Есть хочется, — Адась полез в рюкзак за бутербродами. — Может, остановиться, рыбку половить, уху сварить на костре?
Владимир пожал плечами. Спросил у Романа:
— Тут корчма есть? Или шинок? Лучше корчомка, есть хочется!
Карчомка была нягеглая: куродым вісеў у паветры, сажа захінала столь, чорная, тлустая, а па кутах вісела стогадовае павуцінне.
Адась, заняўшы кут, стал сурвэткай праціраць брудны стол:
— Антысанітарыя!
— Затое паспрабаваць можно экзатычныя блюды! Уяві сабе: малочны парасёнак у клюкве, ласіныя губы ў воцате, пражаная зайчаціна…
— Лінь з валнушкамі, — падхапіў Раман.
— А плаціць чым?
— Ну, — Уладзімір паціснуў плячыма. — Мабільнік аддам.
— А навошта казе баян? Разрадзіцца заўтра, і проку з яго будзе менш, чым з цагліны.
— Але аднойчы нашўчадкі карчмара знойдуць чатырохсотгадовы артэфакт, уторкнуць у разетку…
Раман нервова зарагатаў, скідаючы напружанне.
— Стогадовы… Дзядзечкі, я заплачу. Я ж такі-сякі нобіль.
— Можна вудамі аддаць, — меркаваў Адась. — Яно практычней за тваю тэхніку.
— Ні за што!
— А за ласіныя губы?
Карчмар зіркнуў змрочна:
— Толькі яечня засталася. Балбатуны!
— А трыс-дзівінірыс? — павярнуў да яго голаў Уладзімір.
— Піва.
— Ну хоць салёныя свiныя вушы ёсць?
Карчмар зiрнуў на яго, як на вычварэнца:
— Калi пану шляя пад азадак трапiла, дык што я, павінен свінням сваім вушы адрэзаць, каб да піва салоных падаць?
— Бач ты лізунчык, малімончык, гарэлку яму падай на дваццаці сямёх травах, — тузануў губамі Адась. — Пі ды еш, што даюць. А мне вады, даражэнькі.
Кармар вочы падвёў пад лоб, ацэньваючы досціп наведвальніка.
— Тут ваду піць не варта, мала якую пошасць падчэпіш, — параіў Уладзімір. І звярнуўся да гаспадара:
— Нясі, даражэнькі. Есці вельмі хочацца.
Скаварада была такая ж парэпаная і чорная ад смуроду, як і столь, печ і далоні карчмара. Тры жаўткі ўздымаліся над прыгарэлым, тры кавалкі наздраватага чорнага хлеба на талерцы прыкладаліся да яечні. Тры брудныя лыжкі і адзін нож грукнуліся на сталешніцу.
— Санстанцыі на іх няма, — зморшчыўся Адась, адламаўшы акрайчык і спрабуючы жаваць. — Зубы зламаеш! Што яны ў яго кладуць?
— Што ёсць, тое й кладуць, — Раман уздыхнуў. — Не муку точна. Трэба было адразу да замку, там з ежай лепей.
— Не спяшайся. Не хацелася б з гераіняй уласнага аповеду гэтак знянацку.