Следствие состояло из одного допроса - только добровольные показания и оценка деятельности. 23 августа уже было вручено обвинительное заключение. (Скорость невероятная, но это произвело эффект. Кто-то верно рассчитал: вымучивать из Савинкова жалкие ложные показания - только бы разрушило картину достоверности.) В обвинительном заключении, уже отработанною выворотной терминологией, в чем только Савинков не обвинялся: и "последовательный враг беднейшего крестьянства"; и "помогал российской буржуазии осуществлять империалистические стремления" (то есть был за продолжение войны с Германией); и "сносился с представителями союзного командования" (это когда был управляющим военного министерства!); и "провокационно входил в солдатские комитеты" (то есть, избирался солдатскими ддепутатами); и уж вовсе курам насмех - имел "монархические симпатии". Но это все - старое. А были и новые - дежурные обвинения всех будущих процессов: деньги от империалистов; шпионаж для Польши (Японию пропустили!..) и - цианистым калием хотел перетравить Красную армию (но ни одного красноармейца не отравил). 26 августа начался процесс. Председателем был Ульрих (впервые его встречаем), а обвинителя не было вовсе, как и защиты. Савинков мало и лениво защищался, почти не спорил об уликах. Он лирически этот процесс понимал: это была его последняя встреча с Россией и последняя возможность объясниться вслух. Покаяться. (Не в этих вмененных грехах - но в других.) (И очень сюда пришлась, смущала подсудимого эта мелодия: ведь мы же с вами - русские!.. вы и мы - это мы! Вы любите Россию, несомненно, мы уважаем вашу любовь, - а разве не любим мы? Да разве мы сейчас и не есть крепость и слава России? А вы хотели против нас бороться? Покайтесь!.. Но чуднее всего был приговор: "применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка и, полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс" заменить расстрел десятью годами лишения свободы. Это - сенсационно было, это много тогда смутило умов: помягчение? перерождение? Ульрих в "Правде" даже объяснялся и извинялся, почему Савинкова помиловали. Ну, да ведь за 7 лет какая ж и крепкая стала Советская власть! - неужели она боится какого-то Савинкова! (Вот на 20-м году послабеет, уж там не взыщите, будем сотнями тысяч стрелять.) Так после первой загадки возвращения был бы второю загадкою несмертный этот приговор, если бы в мае 1925 года не покрыт был третьею загадкой: Савинков в мрачном настроении выбросился из неогражденного окна во внутренний двор Лубянки, и гепеушники, ангелы-хранители, просто не управились подхватить и спасти его крупное тяжелое тело. Однако оправдательный документ на всякий случай (чтобы не было неприятностей по службе) Савинков им оставил, разумно и связно объяснил, зачем покончил с собой - и так верно, и так в духе и слоге Савинкова письмо было составлено, что даже сын умершего Лев Борисович вполне верил и всем подтверждал в Париже, что никто не мог написать этого письма, кроме отца, что кончил с собою отец в сознании политического банкротства.И мы-то, мы, дурачье, лубянские поздние арестанты, доверчиво попугайничали, что железные сетки над лубянскими лестничными пролетами натянуты с тех пор, как бросился тут Савинков. Так покоряемся красивой легенде, что забываем: ведь опыт же тюремщиков международен! Ведь сетки также в американских тюрьмах были уже в начале века - а как же советской технике отставать? В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Прюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто выбросили Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! (И это не противоречит нынешнему повествованию Ардаматского: этот низкий подоконник, почти как у двери балконной, а не окна, - выбрали комнату! Только у Ардаматского ангелы зазевались, а по Прюбелю - кинулись дружно.) Так вторая загадка - необычайно милостивого приговора, развязывается грубой третьей. Слух этот глух, но меня достиг, а я передал его в 1967 году М.Н.Якубовичу, и тот с сохранившейся еще молодой оживленностью, с заблескивающими глазами воскликнул: "Верю! Сходится! А я-то Блюмкину не верил, думал, что хвастает". Разъяснилось: в конце 20-х годов под глубоким секретом рассказывал Якубовичу Блюмкин, что это он написал так называемое предсмертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ. Оказывается, когда Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему в камеру лицо он "развлекал" его вечерами. (Почуял ли Савинков, что это смерть к нему зачастила - вкрадчивая, дружественная смерть, от которой никак не угадаешь формы гибели?) Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли Савинкова, в круг его последних мыслей. Спросят: а зачем из окна? А не проще ли было отравить? Наверно, кому-нибудь останки показывали или предполагали показать. Где, как не здесь, досказать и судьбу Блюмкина, в своем чекистском всемогуществе когда-то бесстрашно осаженного Мандельштамом. Эренбург начал о Блюмкине - и вдруг застыдился и покинул. А рассказать есть что. После разгрома левых эсеров в 1918 году убийца Мирбаха не только не был наказан, не только не разделил участи всех левых эсеров, но был Дзержинским прибережен (как хотел он и Косырева прибереч), внешне обращен в большевизм. Его держали видимо для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Баженова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) - и успешно сбросил того с поезда ночью. Однако, дух авантюризма или восхощения Троцким завели Блюмкина на Принцевы острова: спросить у законоучителя, не будет ли поручения в СССР? Троцкий дал пакет для Радека. Блюмкин привез, передал, и вся его поездка к Троцкому осталась бы в тайне, если бы сверкающий Радек уже тогда не был стукачом. Радек завалил Блюмкина, и тот поглощен был пастью чудовища, которого сам выкармливал из рук еще первым кровавым молочком.
