м) процесс "Промпартии" (25 ноября - 7декабря), Спецприсутсвие Верхсуда, тот же Вышинский, тот же Антонов-Саратовский, тот же любимец наш Крыленко. Теперь уже не возникает "технических причин", мешающих предложить читателю полную стенограмму процесса - вот она,"Процесс Промпартии", из-во "Советское законодательство", М, 1931 г. или не допустить иностранных корреспондентов. Величие замысла: на скамье подсудимых вся промышленность страны, все ее отрасли и плановые органы. (Только глаз устроителя видит щели, куда провалилась горная промышленность и железнодорожный транспорт.) Вместе с тем - скупость в использовании материала: обвиняемых только 8 человек (учтены ошибки Шахтинского). Вы воскликнете: и восемь человек могут представить всю промышленность? Да нам даже много! Трое из восьми - только по текстилю, как важнейшей оборонной отрасли. Но тогда наверно толпы свидетелей? Семь человек, таких же вредителей, тоже арестованных. Но кипы уличающих документов? чертежи? проекты? директивы? сводки? соображения? донесения? частные записки? Ни одного! То есть - НИ ОДНОЙ БУМАЖОНКИ! Да как же это ГПУ ушами прохлопало? скольких арестовало и ни одной бумажки не цапнуло? "Много было", но "все уничтожено". Потому что: "где держать архив?" Выносится на процесс лишь несколько открытых газетных статеек - эмигрантских и наших. Но как же вести обвинение?!.. Да ведь - Николай Васильевич Крыленко. Да ведь не первый день. "Лучшей уликой при всех обстоятельствах является все же сознание подсудимых".Там же, стр 453.
Но признание какое - не вынужденное, а душевное, когда раскаяние вырывает из груди целые монологи, и хочется говорить, говорить, обличать, бичевать! Старику Федотову (66 лет) предлагают сесть, хватит - нет, он навязывается давать еще объяснения и трактовки! Пять судебных заседаний кряду даже не приходится задавать вопросов: подсудимые говорят, говорят, объясняют, и еще потом просят слова, чтобы дополнить упущенное. Они дедуктивно излагают все необходимое для обвинения безо всяких вопросов. Рамзин после пространных объяснений еще дает для ясности краткое резюме, как для сероватых студентов. Больше всего подсудимые боятся, чтоб что-нибудь осталось неразъясненным, кто-нибудь - не разоблачен, чья-нибудь фамилия не названа, чье-нибудь вредительское намерение - не растолковано. И как честят сами себя! - "я - классовый враг", "я - подкуплен", "наша буржуазная идеология". Прокурор: "Это была ваша ошибка?" Чарновский: "И преступление!" Крыленке просто делать нечего, он пять заседаний пьет чай с печеньем или что там ему приносят. Но как подсудимые выдерживают такой эмоциональный взрыв? Магнитофонной записи нет, а защитник Оцеп описывает: "Деловито текли слова обвиняемых, холодно и профессионально-спокойно". Вот те раз! - такая страсть к исповеди - и деловито? холодно? да больше того, видимо свой раскаянный и очень гладкий текст они так вяло вымямливают, что часто просит их Вышинский говорить громче, ясней, ничего не слышно. Стройность процесса нисколько не нарушает и защита: она согласна со всеми возникающими предложениями прокурора; обвинительную речь прокурора называет исторической, свои же доводы - узкими и произносимыми против сердца, ибо "советский защитник - прежде всего советский гражданин" и "вместе со всеми трудящимися переживает чувство возмущения" преступлениями подзащитных."Процесс Промпартии", стр. 438.
В судебном следствии защита задает робкие скромные вопросы и тотчас же отшатывается от них, если прерывает Вышинский. Адвокаты и защищают-то лишь двух безобидных текстильщиков, и не спорят о составе преступления, ни - о квалификации действий, а только: нельзя ли подзащитному избежать расстрела? Полезнее ли, товарищи судьи, "его труп или его труд".
