Но даже и прекрасно удавшиеся спектакли были дороги, хлопотны. И решил Сталин больше не пользоваться окрытыми процессами. Вернее, был у него в 37-м году замах провести широкую сеть публичных процессов в районах - чтобы черная душа оппозиции стала наглядна для масс. Но не нашлось хороших режиссеров, непосильно было так готовиться, и сами обвиняемые были не такие замысловатые - и получился у Сталина конфуз, да только об этом мало кто знает. На нескольких процессах сорвалось - и было оставлено. Об одном таком процессе уместно здесь рассказать - о кадыйском деле, подробные отчеты которого уже начали было печататься в ивановской областной газете. В конце 1934 года в дальней глухомани Ивановской области на стыке с Костромской и Нижегородской, создан был новый район, и центром его стало старинное неторопливое село Кадый. Новое руководство было назначено туда из разных мест, и сознакомились уже в Кадые. Они увидели глухой печальный нищий край, изможденный хлебозаготовками, тогда как требовал он, напротив, помощи деньгами, машинами и разумноо ведения хозяйства. Так сложилось, что первый секретарь райкома Федор Иванович Смирнов был человек со стойким чувством справедливости, заврайзо Ставров - коренной мужик, из крестьян "интенсивни- ков", то есть тех рачительных и грамотных крестьян, которые в 20-х годах вели свое хозяйство на основах науки (за что и поощрялись тогда советской властью; еще не решено было тогда, что всех этих интенсивников придется выгребать). Из-за того, что Ставров вступил в партию, он не погиб при раскулачивании (а быть может и сам раскулачивал?). На новом месте попытались они что-то для крестьян сделать, но сверху скатывались директивы и каждая - против их начинаний: как будто нарочно изобретали там, наверху, чтоб сделать мужикам горше и круче. И однажды кадыйцы написали докладную в область, что необходимо снизить план хлебозаготовок - район не может его выполнить, иначе обнищает дальше опасного предела. Надо вспомнить обстановку 30-х годов (да только ли 30-х?), чтобы оценить какое это было святотатство против Плана и какой бунт против власти! Но по ухваткам того же времени меры не были приняты в лоб и сверху, а пущены на местную самодеятельность. Когда Смирнов был в отпуске, его заместитель Василий Федорович Романов, 2-й секретарь, провел такую резолюцию на райкоме: "успехи района были бы еще более блестящими (?), если бы не троцкист Ставров". Началось "персональное дело" Ставрова. (Интересна ухватка: разделить! Смирнова пока напугать, нейтрализовать, заставить отшатнуться, а до него потом доберемся - это в малых масштабах именно сталинская тактика в ЦК.) На бурных партийных собраниях выяснилось однако, что Ставров столько же троцкист, сколько римский иезуит. Заведующий РайПО Василий Григорьевич Власов, человек со случайным клочным образованием, но тех самобытных способностей, которые так удивляют в русских, кооператор-самородок, красноречивый, находчивый в диспутах, запаляющийся до полного раскала вокруг того, что он считает верным, убеждал партийное собрание исключить из партии - Романова, секретаря райкома за клевету! И дали Романову выговор! Последнее слово Романова очень характерно для этой породы людей и их уверенности в общей обстановке: "Хотя тут и доказали, что Ставров - не троцкист, но я уверен, что он троцкист. Партия разберется, и в моем выговоре тоже". И Партия разобралась: почти немедленно районное НКВД арестовало Ставрова, через месяц - и предрайисполкома эстонца Универа - и вместо него Романов стал предРИКом. Ставрова отвезли в областное НКВД, там он сознался: что он - троцкист; что он всю жизнь блокировался с эсерами; что в своем районе состоит членом подпольной правой организации (букет тоже достойный того времени, не хватает прямой связи с Антантой). Может быть, он и не сознался, но этого никто никогда не узнает, потому что в Ивановской внутрянке он под пытками умер. А листы протоколов были написаны. Вскоре арестовали и секретаря райкома Смирнова, главу предполагаемой правой организации; завРайФо Сабурова и еще кого-то. Интересно, как решалась судьба Власова. Нового предрика Романова он недавно призывал исключить из партии. Как смертельно он обидел районного прокурора Русова, мы уже писали (глава 4). Председателя рай-НКВД Крылова Н.И. он обидел тем, что отстоял от посадки за мнимое вредительство двух своих оборотистых толковых кооператоров с замутненным соцпроисхождением (Власов всегда брал на работу всяких "бывших" - они отлично владели делом и к тому же старались; пролетарские же выдвиженцы ничего не умели и ничего главное не хотели делать). И все-таки НКВД еще готово было пойти с кооперацией на мировую! Заместитель рай-НКВД Сорокин сам пришел в РайПО и предложил Власову: дать для НКВД бесплатно ("как-нибудь потом спишешь") на семьсот рублей мануфактуры (тряпичники! а для Власова это было две месячных зарплаты, он крохи не брал себе незаконной). "Не дадите - будете жалеть". Власов выгнал его: "Как вы смеете мне, коммунисту, предлагать такую сделку!" На другой же день в РайПО явился Крылов уже как представитель райкома партии (этот маскарад и все приемчики - душа 37-го года) и велел собрать партийное собрание с повесткой дня: "О вредительской деятельности Смирнова-Универа в потребитель- ской кооперации", докладцик - товарищ Власов. Тут что ни прием, то перл! Никто пока не обвиняет Власова! Но достаточно ему сказать два слова о вредительской деятельности бывшего секретаря райкома в его, Власова, области, и НКВД прервет: "а где же были вы? почему вы не пришли своевременно к нам?" В таком положении многие терялись и увязали. Но не Власов! Он сразу же ответил: "Я делать доклад не буду! Пусть докладчиком будет Крылов - ведь это он арестовал и ведет дело Смирнова-Универа!" Крылов отказался: "Я не в курсе". Власов: "А если даже вы не в курсе - так они арестованы без основания!" И собрание просто не состоялось. Но часто ли люди смели обороняться? (Обстановка 37-го года не будет полной, мы утеряем из виду еще сильных людей и сильные решения, если не упомянем, что поздно вечером того же дня в кабинет к Власову пришли старший бухгалтер РайПО Т. и заместитель его Н. и принесли ему десять тысяч рублей: "Василий Григорьевич! Бегите этой ночью! Только этой ночью, иначе вы пропали!" Но Власов считал, что не пристало коммунисту бежать.) На утро в районной газете появилась резкая заметка о работе РайПО (надо сказать, в 37-м году печать была всегда рука об руку с НКВД), к вечеру предложено было Власову сделать в райкоме отчет о работе (что ни шаг - то всесоюзный тип!). Это был 1937 год, это был второй год Mikojan-prosperity в Москве и других крупных городах, и сейчас иногда встретишь у журналистов и писателей воспоминания, как уже тогда наступала сытость. Это вошло в историю и рискует там остаться. А между тем в ноябре 1936 года, через два года после отмены хлебных карточек, было издано по Ивановской (и другим) области тайное распоряжение о запрете мучной торговли. В те годы многие хозяйки в мелких городах, а особенно в селах и деревнях, еще пекли хлеб сами. Запрет мучной торговли означал: хлеба не есть! В районном центре Кадые образовались непомерные, никогда не виданные хлебные очереди (впрочем, нанесли удар и по ним: в феврале 1937-го запрещено было выпекать в райцентрах черный хлеб, а лишь дорогой белый). В Кадыйском районе не было других пекарен, кроме районной, из деревень теперь валили за черным сюда. И мука на складах РайПО была - но двумя запретами перегорожены были все пути дать ее людям!! Власов, однако нашелся и вопреки государственным хитрым установлениям накормил район в тот год: он отправился по колхозам и в восьми из них договорился, что те в пустующих "кулацких" избах создадут общественные пекарни (то есть попросту привезут дров и поставят баб к готовым русским печам, но - общественным, а не личным), РайПО же обязуется снабжать их мукой. Вечная простота решения, когда оно уже найдено! Не строя пекарен (у него не было средств), Власов их построил за один день. Не ведя мучной торговли, он непрерывно отпускал муку со склада и требовал из области еще. Не продавая в райцентре черного хлеба, он давал району черный хлеб. Да, буквы постановления он не нарушил, но он нарушил дух постановления - экономить мук у, а народ - морить - и его было за что критико- вать на райкоме. После этой критики еще одну ночь он пережил, а днем был арестован. Строгий маленький петушок (маленького роста, он всегда держался несколько заносчиво, закидывая голову) он попытался не сдать партбилета (вчера на райкоме не было решения об его исключении!) и депутатскую карточку (он избран народом и нет решения РИКа о лишении его депутатской неприкосновенности!). Но милиционеры не разумели таких формальностей, они накинулись и отняли силой. - Из РайПО его вели в НКВД по улице Кадыя днем, и молодой товаровед его, комсомолец, из окна райкома увидел. Еще не все тогда люди (особенно в деревнях по простоте) научились говорить не то, что думают. Товаровед воскликнул: "Вот сволочи! И моего хозяина взяли!" Тут же не выходя из комнаты, его исключили и из райкома и из комсомола, и он покатился известной тропкой в яму. Власов был поздно взят по сравнению со своими однодельцами, дело было почти завершено уже без него и теперь подстраивалось под открытый процесс. Его привезли в Ивановскую внутрянку, но, как на последнего, на него уже не было нажима с пристрастием, снято было два коротких допроса, не был допрошен ни единый свидетель, и папка следственного дела была наполнена сводками РайПО и вырезками из районной газеты. Власов обвинялся: 1) В создании очередей за хлебом; 2) в недостаточном ассортиментном минимуме товаров (как будто где-то эти товары были и кто-то предлагал их Кадыю); 3) в излишке завезенной соли (а это был обязательный "мобилизационный" запас ведь по старинке в России на случай войны всегда боятся остаться без соли). В конце сентября обвиняемых повезли на открытый процесс в Кадый. Это был путь не близкий (вспомнишь дешевизну ОСО и закрытых судов!): от Иваново до Кинешмы - столыпинским вагоном, от Кинешмы до Кадыя - 110 километров на автомобилях. Автомобилей было больше десятка - и следуя необычайной вереницей по пустынному старому тракту, они вызывали в деревнях изумление, страх и предчувствие войны. За безупречную и устрашающую организацию всего процесса отвечал Клюгин (начальник спецсекретного отдела ОблНКВД, по контрреволюционным организациям). Охрана была - сорок человек из резерва конной милиции, и каждый день с 24 по 27 сентября их вели по Кадыю с саблями наголо и выхваченными наганами из РайНКВД в недостроенный клуб и назад - по селу, где они недавно были правительством. Окна в клубе уже были вставлены, сцена же - недостроена, не было электричества (вообще его не было в Кадые), и вечерами суд заседал при керосиновых лампах. Публику привозили из колхозов по разверстке. Валил и весь Кадый. Не только сидели на скамьях и на окнах, но густо стояли в проходах, так что человек до семисот умещалось всякий раз (на Руси все-таки эти зрелища всегда любят). Передние же скамьи были постоянно отводимы коммунистам, чтобы суд всегда имел благожелательную опору. Составлено было спецприсутствие областного суда из зампред облсуда Шубина, членов - Биче и Заозерова. Выпускник Дерптского университета областной прокурор Карасик вел обвинение (хотя обвиняемые все отказались от защиты, но казенный адвокат был им навязан для того, чтобы процесс не остался без прокурора). Обвинительное заключение, торжественное, грозное и длинное сводилось к тому, что в Кадыйском районе орудовала подпольная право-бухаринская группа, созданная из Иванова (сиречь - жди арестов и там) и ставившая целью посредством вредительства свепгнуть советскую власть в селе Кадый (большего захолустья правые не могли найти для начала!). Прокурор заявил ходатайство: хотя Ставров умер в тюрьме, но его предсмертные показания зачитать здесь и считать данными на суде (а на ставровских-то показаниях все обвинения группы и построены!). Суд согласен: включить показания умершего, как если б о был жив (с тем, однако преимуществом, что уже никто из подсудимых не сумеет его оспорить). Но кадыйская темнота этих ученых тонкостей не уловила, она ждет - что дальше. Зачитываются и заново протоколируются показания убитого на следствии. Начинается опрос подсудимых и - конфуз! - ВСЕ они ОТКАЗЫВАЮТСЯ от своих признаний, сделанных на следствии! Неизвестно, как поступили бы в этом случае в Октябрьском зале Дома Союзов, - а здесь решено без стыда продолжать! Судья упрекает: как же вы могли на следствии показывать иначе? Универ, ослабевший, едва слышимым голосом: "как коммунист, я не могу на открытом суде рассказывать о методах допроса в НКВД" (вот и модель бухаринского процесса! вот это-то их и сковывает: они больше всего блюдут, чтобы народ не подумал худо о партии. Их судьи давно уже оставили эту заботу). В перерыве Клюгин обходит камеры подсудимых. Власову: "Слышал, как скурвились Смирнов и Универ, сволочи? Ты же должен признать себя виновным и рассказывать всю правду!" - "Только правду! - охотно соглашается еще не ослабевший Власов. - Только правду, что вы ничем не отличаететсь от германских фашистов!" Клюгин свирепеет: "Смотри, б...., кровью расплатишься!".Скоро, скоро прольется твоя собственная! - в ежовский косяк гебистов захвачен будет Клюгин и в лагере зарублен стукачом Губайдуллиным.
