С этого времени в процессе Власов со вторых ролей переводится на первые - как идейный вдохновитель группы. Толпе, забивающей проходы, яснеет вот когда. Суд бесстрашно ломится разговаривать о хлебных очередях, о том, что каждого тут и держит за живое (хотя, конечно, перед процессом хлеб продавали несчитанно, и сегодня очередей нет). Вопрос подсудимому Смирнову: "Знали вы о хлебных очередях в районе?" "Да, конечно, они тянулись от магазина к самому зданию райкома". "И что же вы предприняли?" Несмотря на истязания, Смирнов сохранил звучный голос и покойную уверенность в правоте. Этот ширококостный русый человек с простым лицом не торопится и зал слышит каждое слово: "Так как все обращения в областные организации не помогали, я поручил Власову написать докладную товарищу Сталину" - "И почему же вы ее не написали?" (Они еще не знают!.. Проворонили!) - "Мы написали, и я ее отправил фельдсвязью прямо в ЦК, минуя область. Копия сохранилась в делах райкома". Не дышит зал. Суд переполошен, и не надо бы дальше спрашивать, но кто-то все же спрашивает: - И что же? Да этот вопрос у всех в зале на губах: "И что же?" Смирнов не рыдает, не стонет над гибелью идеала (вот этого не хватает московским процессам!). Он отвечает звучно, спокойно: - Ничего. Ответа не было. В его усталом голосе: так я, собственно, и ожидал. ОТВЕТА НЕ БЫЛО! От Отца и Учителя ответа не было! Открытый процесс уже достиг своей вершины! уже он показал массе черное нутро Людоеда! Уже суд мог бы и закрыться! Но нет, на это не хватает им такта и ума, и они еще три дня будут толочься на подмоченном месте. Прокурор разоряется: двурушничество! Вот значит вы как! - одной рукой вредили, а другой смели писать товарищу Сталину! И еще ждали от него ответа?? Пусть ответит подсудимый Власов - как он додумался до такого кошмарного вредительства - прекратить продажу муки? прекратить выпечку ржаного хлеба в районном центре? Петушка Власова и поднимать не надо, он сам торопится вскочить и пронзительно кричит на весь зал: - Я согласен полностью ответить на это перед судом, если вы покинете трибуну обвинителя, прокурор Карасик, и сядете рядом со мной! Ничего не понятно. Шум, крики. Призовите к порядку, что такое?.. Получив слово таким захватом, Власов теперь охотно разъясняет: - На запрет продажи муки, на запрет выпечки хлеба пришли постановления президиума Облисполкома. Постоянным членом президиума является областной прокурор Карасик. Если это вредительство - почему же вы не наложили прокурорского запрета? Значит, вы - вредитель раньше меня?.. Прокурор задохнулся, удар верный и быстрый. Не находится и суд. Мямлит: - Если надо будет (?) - будем судить и прокурора. А сегодня мы судим вас. (Две правды - зависит от ранга!) - Так я требую, чтоб его увели с прокурорской кафедры! - клюет неугомонный неуемный Власов. Перерыв... Ну, какое воспитателное значение для массы имеет подобный процесс? А они тянут свое. После допроса обвиняемых начинаются допросы свидетелей. Бухгалтер Н. - Что вам известно о вредительской деятельности Власова? - Ничего. - Как это может быть? - Я был в свидетельской комнате, я не слышал, что говорилось. - Не надо слышать! Через ваши руки проходило много документов, вы не могли не знать. - Документы все были в порядке. - Но вот - пачка районных газет, даже тут сказано о вредительской деятельности Власова. А вы ничего не знаете? - Так и допрашивайте тех, кто писал эти статьи! Заведующая хлебным магазином. - Скажите, много ли у советской власти хлеба? (А ну-ка! Что ответить?.. Кто решится сказать: я не считал?). - Много... - А почему ж у вас очереди? - Не знаю... - От кого это зависит? - Не знаю... - Ну, как вы не знаете? У вас кто был руководитель? - Василий Григорьевич. - Какой к чертям Василий Григорьевич! Подсудимый Власов! Значит от него и зависело. Свидетельница молчит. Председатель диктует секретарю: "Ответ. Вследсвие вредительской деятельности Власова создавались хлебные очереди, несмотря на огромные запасы хлеба у советской власти". Подавляя собственные опасения, прокурор произнес гневную длинную речь. Защитник в основном защищал себя, подчеркивая, что интересы родины ему так же дороги, как и любому честному гражданину. В последнем слове Смирнов ни о чем не просил и ни в чем не раскаивался. Сколько можно восстановить теперь, это был человек твердый и слишком прямодушный, чтобы пронести голову целой через 37-й год. Когда Сабуров попросил сохранить ему жизнь - "не для меня, но для моих маленьких детей", Власов с досадой одернул его за пиджак: "Дурак ты!" Сам Власов не упустил последнего случая высказать дерзость: - Я не считаю вас за суд, а за артистов, играющих водевиль суда по написанным ролям. Вы - исполнители гнусной провокации НКВД. Все равно вы приговорите меня к расстрелу, чтоб я вам ни сказал. Я только верю: наступит время - и вы станете на наше место!..Говоря обощенно, - в этом одном он ошибся.
