С семи часов вечера и до часу ночи суд сочинял приговор, а в зале клуба горели керосиновые лампы, сидели под саблями подсудимые, и гудел народ, не расходясь. Как долго писали приговор, так долго и читали его с нагромождением всех фантастических вредительских действий, связей и замыслов. Смирнова, Универа, Сабурова и Власова приговорили к расстрелу, двух к 10 годам, одного - к восьми. Кроме того выводы суда вели к разоблачению в кадые еще и комсомольской вредительской организации (ее и не замедлили и посадить; товароведа молодого помните?), а в Иванове - центра подпольных организаций, в свою очередь, конечно, подчиненного Москве (под Бухарина пошел подкоп). После торжественных слов "к расстрелу!" судья оставил паузу для аплодисментов - но в зале было такое мрачное напряжение, слышны были вздохи и плач людей чужих, крики и обмороки родственников, что даже с двух передних скамей, где сидели члены партии, аплодисментов не зазвучало, а это уже было совсем неприлично. "Ой, батюшки, что ж вы делаете?!" - кричали суду из зала. Отчаянно залилась жена Универа. И в полутьме зала в толпе произошло движение. Власов крикнул передним скамьям: - Ну что ж вы-то, сволочи, не хлопаете? Коммунисты! Политрук взвода охраны подбежал и стал тыкать ему в лицо револьвер. Власов потянулся вырвать револьвер, подбежал милиционер и отбросил своего политрука, допустившего ошибку. Начальник конвоя скомандовал "К оружию!" и тридцать карабинов милицейской охраны и пистолеты местных НКВДистов были направлены на подсудимых и на толпу (так и казалось, что она кинется отбивать осужденных). Зал был освещен всего лишь несколькими керосиновыми лампами, и полутьма увеличивала общую путаницу и страх. Толпа, окончательно убежденная если не судебным процессом, то направленными на нее теперь карабинами, в панике и давясь, полезла не только в двери, но и в окна. Затрещало дерево, зазвенели стекла. Едва не затоптанная без сознания, осталась лежать под стульями до утра жена Универа. Аплодисментов так и не было...Пусть маленькое примечание будет посвящено восьмилетней девочке Зое Власовой. Она любила отца взахлеб. Больше она не смогла учиться в школе (ее дразнили: "твой папа вредитель!" она вступала в драку: "мой папа хороший!"). Она прожила после суда всего один год (до этого не болела), за этот год НИ РАЗУ НЕ ЗАСМЕЯЛАСЬ, ходила всегда с опущенной головой, и старухи предсказывали: "в землю глядит, умрет скоро". Она умерла от воспаления мозговой оболочки, и при смерти все кричала: "Где мой папа? Дайте мне папу!" Когда мы подсчитываем миллионы погибших в лагерях, мы забываем умножить на два, на три...
А приговоренных не только нельзя было сейчас же расстрелять, но теперь еще пуще надо было охранять, потому что им-то терять уже больше было нечего, а надлежало для расстрела препроводить их в областной центр. С первой задачей - этапировать их по ночной улице в НКВД, справились так: каждого приговоренного сопровождало пятеро. Один нес фонарь. Один шел впереди с поднятым пистолетом. Двое держали смертника под руки и еще пистолеты в своих свободных руках. Еще один шел сзади, нацелясь приговоренному в спину. Остальная милиция была расставлена равномерно, чтобы предотвратить нападение толпы. Теперь каждый разумный человек согласится, что если бы возюкаться с открытым и судами, - НКВД никогда бы не выполнил своей великой задачи. Вот почему открытые политические процессы в нашей стране не привились.
