— Да потихоньку, как видишь. Слушай, сразу вопрос, — сказал он, не церемонясь, — а почему ты сама не взялась подучить своего приятеля?
— Феликс Рихтерович, у меня нет такого опыта обучения и фехтования, как у вас.
Возможно, это и было правдой. Но тот факт, что Лидия раньше занималась фехтованием у меня до сих пор не укладывался в голове. Но основная причина по которой Лидия не могла меня обучить это то, что любое действие, которое может причинить мне вред — вызывало у нее боль.
— Может и так, но для базы этого хватило бы однозначно. А уж затем можно было бы прийти ко мне.
Лидия виновато пожала плечами и едва заметно улыбнулась, на что Рихтерович вздохнул, а затем он повернулся ко мне, и его взгляд стал серьезным и оценивающим.
— Итак, господин Громов. Начнем с хорошего. У вас есть базовое понимание стойки и техники. Очень старые, очень «ржавые», но они есть. На этом хорошее заканчивается.
Он сделал глоток.
— Они в очень запущенном состоянии. Вы постоянно теряетесь в распределении веса, переносите его не на ту ногу. Ваши парирования рваные, инстинктивные, вы отбиваете удар силой, а не уводите клинок. А про то, чтобы сделать банальный рипост… Я вам раз пять намеренно открывался, но вы об этом даже не подумали. Про контратаку, чтобы прервать мой намеренно затянутый замах и заставить меня обороняться — я вообще молчу.
Рипост… в голове мгновенно вспыхнуло воспоминание — ответный укол по противнику сразу после парирования.
Он откинулся на спинку плетеного кресла.
— И тот ваш финт в конце… — он усмехнулся. — Подлый прием. В спортивном фехтовании за такое дисквалифицируют и смотрят с презрением. Но, как говорится, если стоит вопрос жизни и смерти, а не очков на турнире, то может сгодиться. Только над техникой его исполнения тоже надо поработать, чтобы не оказаться на заднице в самый ответственный момент.
— Это я уже понял, — я кивнул. — Но что скажете, возьметесь меня тренировать?
Рихтерович молчал, наверное, с полминуты. Он, не отрываясь рассматривал меня, и в его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения — лишь профессиональный анализ. Наконец, он сделал глоток и поставил бокал на стол.
— Прежде чем я отвечу, скажите, господин Громов, зачем вам это? Месяц — это срок для отчаявшихся. Что у вас случилось?
Я коротко, без лишних эмоций, пересказал ему события того вечера: прием, пьяный Орлов, публичное оскорбление моих спутниц и брошенный вызов.
Рихтерович слушал, задумчиво потирая свой подбородок. Когда я закончил, он нахмурился, и тут его словно осенило.
— Погодите, коронер… Орлов… А не вы ли тот самый человек, о котором он последние два года гутарит во всех кабаках, где надирается до поросячьего визга?
— Понятия не имею, — сказал я. — Я ж с ним не надираюсь по тем самым кабакам.
— Тот, который его сестру, как говорят, поматросил и бросил.
— Ну, было дело, — сказал я без лишнего стеснения. Раз оно было, то и скрывать нечего в данной ситуации. Мне нужен был преподаватель, так что я собирался завоевать его доверие всеми возможными способами. И, как мне казалось, прямота и открытость играли первостепенную роль. — Не то, чтоб даже матросил, Феликс Рихтерович. Вы мужчина, сами знаете, как оно бывает.
Он понимающе покивал.
— И в самом деле, не в пятнадцатом веке живем. Люди свободные. Но за то, что он девушек оскорбил так грязно — это весомая причина. Хотя и вы, Виктор, тот еще негодяй. Не скажу, что я люблю сплетни или слушаю россказни, но про вас в городе не говорит только ленивый.
— Не без этого, — согласился я. — Так что, каково ваше итоговое слово?
— Вы должны понимать, Виктор, во что вы ввязались. Дмитрий, может, и вечно пьяный болван, но он очень, очень умелый фехтовальщик. Мы с ним учились у одного мастера пусть и в разные годы. У старика Леблана. А это о многом говорит в кругах фехтовальщиков. Конечно, сам-то Орлов мне даже сейчас, в мои годы, в подметки не годится, — сказал он с легкой, пренебрежительной усмешкой, — но и считать его алкоголиком, который пропил все свои навыки, — фатальная ошибка. Рефлексы у него в крови. Он вас на них в миг прирежет, если допустите хоть одну ошибку, — он выдержал напущенную паузу — В целом — идет. Три раза в неделю. Понедельник–среда-пятница.
— Время? — уточнил я. — У меня еще работа, к сожалению или к счастью.
— До которого часу вы работаете? — уточнил он.
— До восемнадцати.
— В девятнадцать тридцать. У меня. И без опозданий, как и прежде, — сказал он уверенным тоном. — А иначе буду наказывать.
— Как? — поинтересовался я с нотками веселья в голове.
Он сделал очень суровое лицо, хотя было видно, что он тоже забавляется.
— Больно. Очень больно, господин коронер.
— Что ж, на этом, думаю, все, — сказал Феликс Рихтерович, поднимаясь с места.
Мы встали следом. Он лично проводил нас через весь дом к выходу. У массивных дверей он повернулся ко мне и протянул руку. Мы обменялись крепким, деловым рукопожатием.
— До понедельника, Виктор.
Затем он шагнул к Лидии и, тепло улыбнувшись, заключил ее в короткие, почти отцовские объятия.
— Береги себя, девочка.
