В детстве Тимоха Лузгарь, что учил Сунгара грамоте, рассказывал им страшное про эти колодцы. В новолуние, в жуткий полночный час, когда уходят ангелы помолиться Богу, летает над степью ведьма и кропит помелом из адской склянки. Но ангелы Господни успевают перед рассветом убрать ядовитые капли, ибо страшные заключены в них болезни на погибель роду человеческому. Только раз в полстолетья попадает ведьмина капля в худак, и падает на дно его, застывает камнем. Тогда может не заметить ее ангел, и оттаивает зло в воде поутру, и приходит великая беда – начинается падеж скота, а затем доносит ветер болезнь и до города.
Так ли, нет ли, но мор вспыхивал всегда вдруг, неожиданно и не в один год унимался: бывало, ослабевал или вовсе уходил, а затем нападал сильнее прежнего и терзал обессилевшую Астрахань, выколачивал из нее живую душу. Застывала тогда над домами тишина: некому было звонить в колокола – священники и монахи из уцелевших не успевали соборовать и отпевать и, случалось, заболев сами, умирали без покаяния.
В его детстве, да и задолго до его рождения страшного поветрия не случилось, и о нем призабыли – сохранились лишь пугающие душу воспоминания и скудельница – часовня-однодневка, поставленная над общей могилой.
И снова вдруг негаданно ударила болезнь – камнем свалилась кара с небес, пошла по дворам и не миновала большой крепости и семьи Тредиаковских. Осенью двадцать седьмого преставилась несчастная Федосья. Она умерла на второй день. Похоронив ее, Кирилла Яковлев ушел в монастырь и, став наконец иеромонахом, полез в самую болезнь – навещал и утешал больных, читал Псалтырь над усопшими, помогал хоронить зачумленных на кладбище – его чудом обходило, тогда как среди чернецов напасть дьявольская особо сильно утверждала свою власть.
Зима прибила болезнь, но благодарственную петь было рано – весной мор пошел сплошняком – казалось, настал конец света. Мария, похоронив мужа и оставшись с малолетком на руках, убежала к отцу в монастырь – там многие искали спасения, но каменные стены не защищали – монахи мерли как мухи поздней осенью. Отец был в числе последних, кто погиб в тот год.
Шесть дней лежал он в келье, страшный, как сама болезнь: глаза запали глубоко в орбиты, щеки ввалились, нос обтянуло кожей. Белый язык, невероятно громадный, с трудом ворочался во рту – отец бредил и что-то непонятное шептал, шептал. В периоды просветления он дважды успел благословить Марию и внука и передать прощение и благословение ему – Василию. Отец почему-то был уверен, что сын жив. Потом он долго каялся дочери в своих грехах и главным ставил гибель Ржевского, которому не смог, побоялся прийти на помощь.
– Мне кажется, отец немного повредился в уме, – рассказывала Мария.
Но Василий Кириллович знал, что это не так. Знал, как тяжек мужской грех, сам повинен был: за отца, за Федосью. Утешался лишь мыслью, что так все в мире устроено, что грехи родителей падают на плечи чад их, так же как и благословение отцовское передается по наследству, из темных-темных глубин истории взяв свое начало, а потому, сильное силой стольких жизней, оберегает и хранит. Такие мысли примиряли немного с потерей родных, со своим сиротством.
Теперь же помирал Иван…
– Василий Кириллович, пойдемте, я вам постелила. – Голос Ефросиньи вывел из полудремы.
Он заартачился, уверяя, что посидит еще, но женщина твердо стояла на своем:
– Смотрите, Ване лучше. Пускай себе спит, я в комнате прилягу, а вы уж идите в кабинет.
Иван, и верно, спал уже спокойней, дышал без хрипов, щеки его порозовели.
– Господи, неужто прав Сатарош?!
Теперь он уверял себя, он поверил в слова доктора: всё ж академический лекарь – не последний в государстве!
Словно гора упала с плеч. Чувствовал он себя разбитым, но душа снова обрела единение с телом. Ночевать отказался наотрез – поцеловал Ефросинью в лоб, глянул еще раз на Ивана и пошел домой.
Разбудил Марию. Сестра, причитая, лила на голову холодную воду, а он только постанывал: так окончательно пришел в себя, сел к столу и просидел до утра.
В семь уже был в типографии. Строго глянул на рабочих, оставил вычитанные листы и вышел на сухой морозный воздух на улицу. Господин президент ожидал его к утреннему уроку, но Василий Кириллович решил пройтись пешком, рискуя запоздать, – так мстил себе самому, пытался побороть чувство долга, а может быть, просто радовался ясному зимнему дню, радовался и вдыхал его с наслаждением?
